В городах, где я раньше жил, люди уже не понимали смысла этих голосов, потому что они давно забыли язык тех, кто умел разговаривать с умершими. Язык понимающих предсмертный ужас того, кто навсегда уходит от людей и тоскует, боясь остаться в одиночестве на неведомом пути. Угрожая, что они бросятся в могилу своего отца, девять сестер следовали одному из самых благородных проявлений тысячелетнего обычая, согласно которому покойнику отдают различные вещи и невыполнимые обещания, чтобы скрасить его одиночество; в рот умершему кладут монеты, вокруг ставят фигурки слуг, женщин и музыкантов; его снабжают паролем и пропуском в расчете на Перевозчиков и Хозяев Того Берега, тарифы и требования которых никому не известны. И я подумал, какой жадной и лицемерной стала смерть у людей Моего Берега, у моих соотечественников, – смерть с ее хладнокровными и бездушными церемониями, с ее пышной бронзой, помпой, молитвами и венками, под которыми скрывается четкая работа похоронных контор, сдающих напрокат торжественность и похоронные принадлежности, и которые едва прикрывают руки, протянутые над трупами в ожидании денег. Быть может, кто и усмехнулся бы, глядя на разворачивавшуюся пред моими глазами трагедию. Однако именно благодаря ей мы познали самые первые обряды, существовавшие у человека. Я думал как раз об этом, когда ко мне подошел Искатель Алмазов и не без лукавства посоветовал пойти к Росарио, которая сейчас на кухне, одна, готовит женщинам кофе. Задетый его насмешливым тоном, я ответил, что мне кажется неудобным тревожить сейчас Росарио в ее горе.
сказал грек тоном, каким повторяют заученный урок, —
Все по желанью вернее других исполнять удается.
Я только собрался ответить ему, что не нуждаюсь в столь смелых советах, как старатель с неожиданным пафосом прибавил:
И, видя, что его слова потрясли меня, он, уставившись на меня своими птичьими глазами, со смехом сообщил: «Гомер, «Одиссея», – и решительно подтолкнул меня к кухне.
