– В прежние времена твой отец прибил бы его одним махом. Теперь он одноногий калека, он постарел, ослабел, размяк. Боюсь, ему уже не удастся одолеть негодяя.
– Он на это не способен! – холодно подтвердила Нура.
Мама возмущенно стрельнула в нее глазами: она по-прежнему не выносила, когда Панноама критиковали; но теперь одергивать нахалку не стала, ситуация была слишком серьезной.
– Бой закончится плохо, – прошептала она.
– Панноам это понимает?
Повисло молчание. Никто не отваживался высказать свое мнение. Мама вопросительно взглянула на Нуру, та – на Тибора. Они согласно вздохнули.
Мама прервала эту зыбкую тишину:
– Если он не знает, знаем мы. И Робюр знает тоже! Он одержит верх, он убьет твоего отца.
– И будет вождем, – заключила Нура.
Я пытался увильнуть:
– А что говорят сельчане?
Нурино личико исказилось презрительной гримаской.
– Ими руководит только страх. Что их страшит больше – немощь Панноама или жестокость Робюра? Они напуганы. Не стоит рассчитывать на вмешательство этого тупого стада. И ради них Панноам может погибнуть!
Мама сердито кивнула.
Я мысленно возразил им: Панноам дрался бы не ради них, а ради себя. Из гордости, самолюбия и жажды власти. Я уже не верил, что в душе отца отыщется хоть капля человеколюбия.
Мама, Нура и Тибор не догадывались о моих раздумьях; все трое смотрели на меня умоляюще. А я никак не мог понять, чего они хотят. Какого решения от меня ждут?
Я обозначил свою позицию:
– Я ушел из деревни.
– Это твоя деревня! – возмутилась Мама.
– Я больше в ней не живу.
Кровь бросилась ей в лицо, она прожгла меня взглядом:
– За несколько месяцев ты забыл всю свою прошлую жизнь? И тебе больше нет дела до нас? До твоей семьи? Я больше не твоя мать? Ты больше не мой сын?
Я понурился.
– Чем я могу вам помочь? – пробормотал я.
Мама подошла ко мне вплотную, взяла меня за подбородок и твердо проговорила:
– Вернись в деревню, объяви Робюру, что Ноам, сын вождя, не позволит украсть у себя право наследования власти.
Нура пылко внесла свою лепту:
– Этот тупица и ушка игольного не изобретет, но мигом усечет, что с тобой драться для него куда опаснее. Это он быстро сообразит.
– Вернись, сын мой, и займи свое место, – потребовала Мама, положив мне руки на плечи.
Мне больше нечем было крыть: я стоял на юру, по которому гуляли все ветры. Что делать? Помочь Маме и Нуре? Вернуться в лес, к Бараку? Спасти деревню или спастись от нее? Я не знал, на что решиться. Кто я? Какой Ноам окажется сильнее?
Передо мной были три дорогих мне созданья, они смотрели на меня с тревогой, мольбой и надеждой. Я сдался:
– Ладно.
Их лица просветлели. Я уже с досадой себя упрекал: у меня не было выбора, я уступил.
– Когда назначен бой?
– Сегодня утром, – отозвался Тибор.
И они тут же повели меня в деревню.
Всю дорогу мне не давал покоя один вопрос. Как мне вести себя с Панноамом? Теперь, когда Барак открыл мне его сущность, я буду иметь дело с истинным отцом, а не с тем, которого простодушно воображал себе все эти годы. Я предчувствовал, что мне не удастся скрыть свое презрение.
В деревне мы направились не к новому дому, отстроенному к свадьбе и предназначенному для молодоженов, а к нашему прежнему, где я жил в детстве.
Когда я переступил порог, Панноам точил свой кремневый меч. Голый по пояс, он стоял, сгорбившись, вполоборота к двери и не слышал, как я вошел; я успел заметить, что он сильно сдал. Мускулы усохли, кожа на руках болталась, ребра и плечевые кости выпирали, локти заострились, живот отвис. Он и обрюзг, и отощал, его тело утратило упругость.
Заметив мое замешательство, Мама шепнула:
– Женитьба на молодой его не омолодила.
Ее жестокое замечание попало в точку. У Панноама уже не было победоносного широкоплечего мускулистого тела, которое утверждало его неоспоримое право оставаться вождем. Годы его согнули. На висках и на темени в грязных взлохмаченных космах пробивалась седина. По лицу пролегли морщины, его желтизна говорила о долгом сидении в четырех стенах, о нехватке физической нагрузки, ходьбы на свежем воздухе и об унынии.
Той ночью, когда он проворачивал свои темные делишки, я узнал его по голосу, который остался прежним, и не заметил отцовой изможденности, но теперь при свете дня его немощь бросилась мне в глаза. Мне стало его жаль. Когда-то мы жили бок о бок, и я боготворил его; потом я бежал из деревни и проклинал его; а теперь я его жалел. Меня поразил ущерб, нанесенный отцу старостью и увечьем, и мне захотелось его утешить.
Он поднял голову.
На лице его просияла искренняя радость.
– Ноам! – воскликнул он.
Он тут же распахнул мне объятия, я бросился к нему.
– Сын мой, – повторял он, прижимая меня к себе.
Как же наплыв чувств выбивает нас из колеи… Они живут своей жизнью, отдельной от нашей, будто наделенные существованием, свободным от всяких границ. Я провалился в прошлое, мне было то семь лет, то двенадцать, то двадцать, я уже не был жестким и разочарованным Ноамом, узнавшим о бесчестности отца, – я был вечным ребенком, верным сыном, преданным, любящим и чистым.
Он растроганно посмотрел на меня и прошептал:
– Я тебя прощаю.
