Он гневно взглянул на меня:
– Если я попрошу отсрочки, я подтвержу правоту Робюра. Подарю ему победу без борьбы. И он захватит деревню.
Отец отер пот.
– Я знаю, как поступить.
Он снял с шеи внушительное ожерелье из перламутровых ракушек, символ власти, и протянул его мне:
– Я назначаю тебя вождем. Всю свою жизнь я готовил тебя к этому, и твое время пришло. Ты будешь драться с Робюром. И втопчешь его в грязь.
– Отец, даже не знаю…
– Я сказал! А мое время кончилось.
Он положил руку мне на плечо, все еще покачиваясь и другой рукой опираясь о стену.
– Вручаю тебе власть. Я горжусь тобой, сын мой, и я тебя люблю.
Мама, Нура и Тибор сразу поняли, что случилось, когда я вышел преображенный, с регалиями власти на шее и отцовым оружием в руке. Мама безмолвно, чтобы Панноам не заподозрил о нашем сговоре, обняла меня, Тибор меня поздравил, Нура мне улыбнулась.
Послышался нестройный шум.
Стук, хлопки и голоса нарастали, бежали от дома к дому. Кто-то бил палкой по земле, кто-то бормотал заклинания, женщины улюлюкали, мужчины щелкали языком. В этом гвалте слышались призывы к убийству и жажда крови.
Тибор рванулся к источнику сумятицы:
– Скорей! Робюр уже топчется на месте. Ему не терпится начать драку. Сельчане столпились вокруг негодяя, он призывает их на свою сторону, осыпает бранью Панноама и насмехается над его промедлением.
Я бросился за ним, и мы мигом очутились у Липы справедливости.
Возгласы и грохот смолкли.
По толпе пробежал изумленный ропот. Сельчане не видели меня долгие месяцы, но больше их поразило, что я явился к ним с отцовым мечом и знаменитым ожерельем.
Я встал в стойку напротив Робюра. Было ясно, что это он. Коренастый, поперек себя шире, весь увешанный амулетами, среди которых побрякивало украшение из звериных клыков, а на башке у него красовалась волчья голова – ходячее воплощение воинственности. Даже грязная клочковатая борода и взъерошенные патлы призывали: «Трепещите!»
Он показался мне смехотворным; не скажу, что ему недоставало свидетельств силы, – бычья шея со вздувшимися венами, мускулистые руки, увесистые кулаки и короткие крепкие ноги, залог устойчивости и быстроты, были внушительны, – однако две тяжелые складки на узком лбу, налитые кровью глаза, раздутые ноздри и опасливая повадка говорили о тупости этого животного, о глупом упрямстве того, кто агрессивность мнит отвагой, а притязания – широтой ума.
Пялясь на мое ожерелье и меч, он рявкнул:
– Ты кто?
– Ноам, сын Панноама.
Он буркнул:
– У Панноама нет сыновей.
– Ты плохо осведомлен.
Я призвал в свидетели сельчан:
– Я Ноам, сын Панноама – да или нет?
Они проревели: «Да-а-а», и ответ Робюру не понравился; он почуял, что ветер переменился.
Робюр слегка обалдел и воинственно топнул:
– А где Панноам?
– У себя дома.
– Он боится драться!
– С кем?
Робюр задохнулся от возмущения:
– Со мной!
– С чего бы?
– Я бросил ему вызов. Победит – останется вождем. Нет – вождем стану я.
Наш разговор страшно бесил Робюра и сбивал с него спесь. Он настроился на легкую победу, но что-то пошло не так. Я продолжал твердым голосом, зная, что мое спокойствие рано или поздно выбьет его из колеи:
– Думаю, ты ошибаешься, Робюр. Ты хотел биться с вождем? Вождь этой деревни – я.
– С каких пор? – взревел он.
Запал мерзавца говорил то ли о его тупости, то ли о страхе поражения.
– С рождения и с позапрошлого мгновения. Отец нынче вернул мне долг.
Я указал на ожерелье – Робюр с начала нашей перебранки косо на него поглядывал. Чтобы укрепить свою позицию, я надменно спросил:
– А ты кто такой?
– Робюр!
– Вот и шел бы ты своей дорогой, Робюр.
Сельчане одобрительно зашумели. В их глазах я воплощал законного вождя – или, следуя рассуждению Нуры, они полагали, что покровительство высших сил на моей стороне.
Робюр колебался. Ему и хотелось бы убраться подобру-поздорову, но он боялся публичного унижения. Он оглянулся на своих приспешников – те раздраженно рыкнули на него и сердито замахали руками, призывая убить меня. Сами они драться не решались, и их захлестывала горькая обида и ненависть, обостренная жаждой крови. Их злили проволочки и замешательство Робюра.
Робюр содрогнулся: его загнали в угол. Опасность со всех сторон. Либо со мной иметь дело, либо со своими людьми.
Тибор тронул меня за плечо и шепнул:
– Готовься к бою, Ноам.
– Робюр увиливает…
– Увильнуть ему не удастся. Кто поставил его главарем? Эти скоты. Он их пленник.
Да, Робюр больше не решался приблизиться к своим громилам: они окрысились – освистывали его, осыпали угрозами и были готовы порвать в клочья. Он повернулся ко мне и смерил меня взглядом:
– Готов драться, ублюдок, отродье хромоногого?
Его банда одобрительно загудела.
– Готов! – сказал я, сжимая рукоять меча.
Робюр занес над головой топор:
– Отпрыск слабака, кусок дерьма, я нашинкую тебя, и ты сожрешь свои яйца. Если они у тебя есть… Может, твой папаша потерял их вместе с ногой и не догадался отдать их тебе! Слюнтяй, тряпка, я воткну мой топор тебе в пасть, ты обсосешь его и сдохнешь!
