Потерянный разум полностью

В 1983 г. я познакомился с очень уважаемым в Индии истоpиком, и он подаpил мне книгу, в котоpой анализиpует то, что писал Маpкс об “азиатском способе пpоизводства”, основываясь на данных английской Вест-Индской компании. На деле Индия в момент пpихода колонизатоpов была pыночной экономикой (в прямом смысле слова) в масштабе субконтинента. Пpоизводство каждой области достигало высокой степени специализации, и саpи или какой-нибудь соус, пpоизводимый где-то на Севеpе, пpодавались во всех уголках огpомной стpаны. Существовала густая сеть доpог, по котоpой непpестанно шли каpаваны повозок с гpузами. Точно так же, функциониpовали и кpупные иppигационные системы. Англичане веpнули Индию к аpхаической феодальной pаздpобленности и ликвидировали pыночную инфpастpуктуpу. Честно пpизнаюсь, что эта книга была болезненным удаpом по моему сознанию, заpаженному вульгаpным маpксизмом.

Потом, уже в контексте истории техники, я прочитал, как английские культуртрегеры внедряли на индийских плантациях “прогрессивный” отвальный плуг взамен архаичной деревянной сохи — и разрушили легкие лёссовые почвы, что стало бедствием для сельского хозяйства Индии. Голод, который ранее был в Индии результатом стихийных бедствий, превратился в нормальное социальное явление270.

Вера в “правильность” западной модели экономики подавила в нашей интеллигенции всякое стремление понять, как устроено хозяйство ее собственной страны. Из памяти был стерт даже тот явно нетривиальный факт длительной дискуссии о сущности советского хозяйства, которая велась в кругах экономистов с 1921 года вплоть до смерти Сталина271. Он, чувствуя, что в СССР сложилось хозяйство, совершенно не вмещающееся в понятия марксистской политэкономии, не позволял закрепить неадекватные представления в учебнике, тормозил его издание и побуждал к продолжению дискуссии.

О том, насколько непросто было заставить представлять советское хозяйство в понятиях трудовой теории стоимости, говорит сам тот факт, что первый учебник политэкономии социализма удалось подготовить лишь в 1954 году! К.Островитянов писал в 1958 г.: “Трудно назвать другую экономическую проблему, которая вызывала бы столько разногласий и различных точек зрения, как проблема товарного производства и действия закона стоимости при социализме”.

О непригодности категорий политэкономии для верного описания советского, явно не капиталистического, хозяйства, предупреждал А.В.Чаянов. Он писал: “Обобщения, котоpые делают совpеменные автоpы совpеменных политэкономических теоpий, поpождают лишь фикцию и затемняют понимание сущности некапиталистических фоpмиpований как пpошлой, так и совpеменной экономической жизни”272.

Видя воочию процесс индустриализации и становления советских производственных единиц и связей между ними, наши экономисты того времени хотя бы чувствовали принципиальные отличия нашей хозяйственной системы от западной. Как недоброжелательно пишут историки, вплоть до 1941 г. “советские экономисты упорно твердили: наш товар — не товар, наши деньги — не деньги”. После 1941 и до 1945 г. было не до теорий, а после 1953 г. пошло быстрое освоение понятий западной экономической науки. И постепенно в среде экономистов, а от них и в широких кругах интеллигенции укоренилось мнение, что советское хозяйство просто неправильное. Сомнения развеялись, сама проблема понимания нашего хозяйства была исключена из повестки дня гласных и кухонных дебатов, и о советской экономике стали рассуждать с апломбом невежественного “человека массы”, а то и фанатика. В таком положении мы находимся и сейчас273.

В 1996 г. целая группа видных американских экономистов (из школы Гэлбpайта), работавших в РФ, была вынуждена признать: “Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества”274.

Страх — это эмоция, он вне рациональности. Причины нашей драмы в том, что эмоции типа параноидального страха не были обузданы разумом — логикой и расчетом. В большой мере это произошло вследствие постыдной для интеллигенции слабости — невежества. Очень многие из ошибочных установок наша образованная публика приняла просто потому, что мало знала и искала не достоверности, а убеждений. И речь идет вовсе не только о ее поводырях-реформаторах, а и о массе образованных людей.