Относясь к каждому произведению искусства как к осиротевшему ребенку, которому нужен свой дом, Валентин просматривал свои списки, делая пометки на карточках потенциальных покупателей. Затем он отложил карточки в сторону. Чтобы идентифицировать произведения искусства, они ему были не нужны; он и так знал их все, за исключением небольшой группы неподписанных и неопознанных работ, которые его молодые стажеры отложили в сторонку. В одной из них он сразу узнал картину Кете Кольвиц. Немудрено, что стажеры ее пропустили, эта художница пока не была известна в Штатах. Другие оказались работами незначительных художников. Только одну вещь Валентин вообще не смог опознать: черно-белый портрет женщины, выглядевшей так, словно она вот-вот заплачет – сентиментальный и не в его вкусе. Вероятно, его положили вместе с другими по ошибке. Он отложил его в сторону и выключил свет.
Ассистентка, выпускница школы секретарей, в которой не изучались гуманитарные науки, еще сидела за своим столом. Отличная машинистка и стенографистка, в остальном она была скучной и бесхитростной. Он велел ей идти домой, затем попросил подождать, сходил в запасник и вернулся с маленьким сентиментальным портретом женщины.
– Повесишь себе на стенку.
Секретарша стала отказываться, но Валентин настаивал. Она поблагодарила его и сказала что-то про печальный взгляд женщины, перевернула картину и заметила дату: 1944 год.
– Практически новая. Можно я подарю ее маме? Я уверена, что ей понравится.
Валентин рассеянно кивнул, вспомнив о своей матери, которая пропала без вести через год после того, как он покинул Германию.
– У мамы большой старый дом с множеством пустых стен, и картина будет смотреться великолепно, – говорила секретарша. – Это в пригороде, в маленьком городке, о котором вы, наверное, никогда не слышали. Стэнфордвилл…
Но Валентин уже давно ее не слушал.
После того, как Смит и Ван Страатен ушли, я первым делом снова позвонил Аликс, но услышал автоответчик. Я прогулялся по парку, по дорожкам и широким лужайкам вокруг большого пруда. Найдя в кармане оставшуюся от завтрака булочку, я скормил ее утятам. Потом попытался позвонить Смиту, чтобы узнать, связались ли они с Бейном, но и там нарвался на автоответчик. Затем еще немного погулял, поминутно поглядывая в телефон.
Повсюду были люди: прогуливались рука об руку семейные пары, молодые мамы катили перед собой коляски, играли дети. День был прекрасный, и я должен был чувствовать себя хорошо, но я чувствовал одиночество, тревогу и ревность, представляя Аликс с куратором, которого никогда не видел. Я задавался вопросом, что я здесь делаю, когда должен сидеть дома, рисуя картины для своей выставки, и проклинал тот день, когда Аликс принесла в дом эту картину. Аликс перезвонила, когда я завершал очередной оборот вокруг пруда.
– Где ты была?
– Интересное приветствие, – ответила она. – Ты же знаешь, где я. Я получила твое сообщение, но мой сотовый здесь не работает. Я в аэропорту Парижа, у настоящего телефона-автомата – помнишь такие? – жду машину, которую мы арендовали, а ее все нет и нет… – Голос ее звучал бодро, но меня это почему-то не радовало.
Я рассказал ей о встрече с Каролин и ее другом со шрамом на лице, и о том, как он предупредил нас держаться подальше от этой картины.
– Но у нас уже нет этой картины.
– Я так ему и сказал. – Затем я попытался описать свою встречу со Смитом и Ван Страатен, но Аликс остановила меня, потому что ничего не поняла, что неудивительно, поскольку я в своем изложении старательно избегал того, что говорил я. Помолчав, я спросил, а как у нее дела, и она ответила, что все хорошо.
– Было, – прибавила она. – До того, как я все это услышала. Хотя я все-таки ничего толком не поняла, да еще связь плохая. – Потом Аликс сказала, что вернулся ее спутник, и им пора ехать, и предложила мне рассказать все при встрече. И тогда я решился.
– Они знают о твоем отце и собираются связаться с ним.
– Что? Кто знает?
– Ван Страатен и Смит. – Я попытался все объяснить ей, хотя сам толком ничего не понял, кроме того, что Ван Страатен нужен клиент, чтобы купить картину. – И для этого они собираются позвонить твоему отцу.
– Я все еще не понимаю, – сказала Аликс. – Никто же не знает, где мой отец. Как они смогут ему позвонить?
– Потому что я дал им его номер.
– Откуда у тебя этот номер?
Говорить не хотелось, но пришлось.
– Значит, ты рылся в моем телефоне? – спросила она, помолчав.
– Да. – И я рассыпался в извинениях, потом припомнил ей, как она скрытничала, потом снова извинился и уточнил, что сделал это до того, как она мне призналась, и вообще у меня не было выбора: – Они собирались тебя арестовать.
– Что-о? – спросила она недоверчиво, и ее можно понять. Я еще раз попытался что-то объяснить, но услышал, как какой-то мужчина, очевидно, куратор, говорит ей, что машина ждет. – Все, мне пора.
– Я все объясню тебе завтра, – сказал я. – И ты меня поймешь.
– Думаешь, смогу? – спросила она.
– Пожалуйста, поверь мне. Я люблю тебя.
– Хорошо. – Аликс повесила трубку.
