Аликс возразила, что я рассуждаю рационально о вещах иррациональных и неизвестных; но я остался при своем мнении: доказательств того, что Винсент намеренно лишил себя жизни, просто не существует. Я вспомнил о книгах и фильмах, обо всем, что было придумано об этом событии – даже песню сочинили. Вокруг Ван Гога образовалась целая культура, романтизирующая самоубийство. Мы все слишком зациклились на образе измученного гения, который больше не мог жить. Все это я высказал Аликс, но не убедил.
– Мы никогда не узнаем наверняка, кто произвел тот роковой выстрел, – сказала она, закрыла дневник и попросила меня напомнить ей вернуть его Туссену. – Одно мы знаем наверняка, что Винсент умер на руках у своего брата, и его последними словами были: «Я хочу умереть вот так», – произнесла Аликс со слезами на глазах. Я обнял ее, и она прижалась к моей груди, и мы посидели так, думая о Ван Гоге и обо всем, что он пережил за свою короткую жизнь. А еще я вспомнил обо всем, что мы пережили, отправляясь в путешествие, обо всех неведомых опасностях, которые нас подстерегали, и о том, как мы справились со своими подозрениями и неверием друг в друга – и мне вдруг стало хорошо.
– Я люблю тебя, – сказал я, и Аликс ответила, что любит меня, поцеловала меня, а потом снова прижалась ко мне.
– Все-таки это было здорово, правда? – вздохнула она. – Хотя бы один день этот автопортрет был нашим.
– Да, – согласился я, заново переживая тот момент, когда я соскребал краску и увидел под ней лицо и пронзительный взгляд Винсента. – Но это настолько великая вещь, что мы не имели права оставить ее у себя.
Аликс вздохнула и согласилась, а потом задумчиво произнесла:
– Наверное, мы никогда не узнаем, что с ним случилось…
– Мы же это знаем. Картина висит в музее, в целости и сохранности.
– Я не об этом. Я про то, что мы никогда не узнаем, кто унес ее с похорон и зачем.
Это оказалось проще, чем она себе представляла: уйти с похорон, проскользнуть в ресторан, где скорбящие ели и пили, поминая покойного. Сын стоял «на стреме». Сначала Сиен присматривалась к пейзажу с полями и пушистыми облаками, затем к картине с высоким кипарисом, но наконец, остановила свой выбор на портрете со струящимся фоном и забавными маленькими коровками в углу. Он сам посмотрел ей в глаза пронзительным взглядом Винсента. Это было лицо, которое она знала, ласкала и любила.
Одним быстрым движением она сняла его со стены и спрятала под пальто. Затем, стараясь идти спокойно, чтобы не привлекать внимания, пошла обратно на вокзал. Хотя никто и так не обращал внимания на высокую женщину в поношенном пальто и шляпке, державшую за руку маленького мальчика.
Скрестив руки на груди, чтобы картина не выпала, она зашла в поезд и устроилась в вагоне второго класса. Было жарко, она изнывала от жары, но не осмеливалась снять пальто. Закрыв глаза, Сиен вспоминала кладбище на холме, где она, держась в сторонке, смотрела как гроб опускают в могилу, и услышала, как кто-то сказал: «Настоятель отказался отпевать его в церкви». Ходили слухи, что художник покончил с собой, но она не хотела в это верить – Винсент клялся, что никогда этого не сделает.
Затем один из друзей, молодой художник, заговорил о картине Винсента «Красный виноградник», упомянув, что она была продана за четыреста франков в парижскую галерею. Сиен все это запомнила и именно в тот момент решила, что делать.
Открыв глаза, она посмотрела на своего сына Виллема, застенчивого мальчика без отца. Он не был сыном Винсента, но носил его второе имя. Потом Сиен снова закрыла глаза и открыла их, только когда ее разбудил кондуктор, встряхнув за плечо.
Париж оказался большим, шумным и жарким: мужчины в костюмах и щегольских шляпах, женщины в обтягивающих платьях с корсетами и шляпках с перьями и цветами. Дамы заслонялись легкими зонтиками от летнего солнца, которое Сиен слишком хорошо ощущала своей бледной голландской кожей. Она ухватила сына за руку, и они влились в толпу, спешившую по широким проспектам, вдоль которых высились здания, похожие на дворцы. Конные экипажи поднимали огромные облака пыли.
На какой-то широкой площади они на минутку остановились и присели на край фонтана, где она намочила носовой платок, а сын попил, сложив чашечкой ладони. Сиен последовала его примеру: в горле у нее пересохло. Затем она стерла грязь с лица и шеи и подтянулась. Ноги болели, каблуки туфель стоптались, но нужно было идти дальше, нужно было найти галерею. Сиен понятия не имела, как это сделать в огромном незнакомом городе, но она была полна решимости.
Наконец, она решилась подойти к рабочему с тележкой, и услышав название галереи, тот предположил, что это, наверное, на той шикарной улице, куда он иногда доставлял товары.
«Поехали», – предложил он, указывая на свою тележку и подавая руку. Рабочий поднял туда же мальчика, и тележка покатилась по улице, подскакивая на выбоинах; сын весело смеялся, а Сиен любовалась красотой города, который даже не мечтала увидеть.
