– Я советую вам быть осторожным, Люк. – Бюлер встал и подошел ко мне вплотную. Его лицо было всего в нескольких дюймах от моего. – Вы ведь не хотите, чтобы у галереи, в которой готовится ваша выставка, начались проблемы. Вы, должно быть, ослышались. – Он положил руку мне на плечо и повел к двери, усиливая хватку; его лицо было так близко к моему, что я почувствовал запах его одеколона и еще что-то необычное в его дыхании.
– А теперь иди домой, рисуй красивые картины и забудь об этом разговоре.
Я вывернулся из его захвата. Теперь я знал наверняка, что это он был партнером Стефана Альбрехта.
Вернувшись домой, я раз десять прошелся из угла в угол, прежде чем позвонить.
– Ты знаешь, который тут час? – Голос у Смита был сонный. – Надеюсь, это что-нибудь важное.
Я извинился, что забыл о разнице во времени, и рассказал ему о своей встрече с Бюлером и о своих подозрениях.
– И что я, по-твоему, должен с этим делать?
– Связаться с Ван Страатен, может быть?
– Не хочу я с ней связываться, – проворчал Смит. – А ты можешь попробовать, если хочешь. – Он дал мне номер Ван Страатен и повесил трубку.
Ван Страатен удивилась моему звонку. Я рассказал ей о своем разговоре с Бюлером и о том, что услышал той ночью в Овер-сюр-Уазе. Она сказала, что мне следовало позвонить ей до того, как идти к Бюлеру, но это был единственный упрек. Потом Ван Страатен обмолвилась, что ее люди давно искали подельника Альбрехта в США, и эта новость ее не удивила.
– Мы взяли на заметку несколько арт-дилеров в США, одним из них был Бюлер. Если это правда, то я не сомневаюсь, что мы сможем получить от Альбрехта подтверждение причастности Бюлера. Его адвокаты хотят заключить сделку со следствием. Но действовать придется быстро.
Я спросил, как именно она собирается действовать, но она, не ответив, велела забыть ее номер и повесила трубку.
На следующий день в «Нью-Йорк таймс» появилась заметка, что Маттиа Бюлера допрашивали по поводу похищенных нацистами произведений искусства; кое-какая информация прошла и в социальных сетях. На следующий день эта новость разнеслась повсюду.
Конечно, Бюлер через своих адвокатов все отрицал; они готовили ему защиту.
Мне казалось, что он даст знать о себе лично, но позвонил один из его помощников. Он сказал, что галерея приостанавливает несколько готовившихся выставок, в том числе и мою. Ожидаемый, но тяжелый удар; мои мечты о славе и богатстве развеялись, не успев толком развернуться.
Прошло несколько дней – но мне показалось, что целый месяц. Я пытался рисовать, но не мог. В поисках вдохновения я читал письма Ван Гога, даже нашел подходящую цитату: «Если что-то в тебе говорит, что ты не художник, тогда тебе следует рисовать… и этот голос замолчит». Я распечатал ее и прикрепил на стене в своей студии. Смотрелось хорошо, но не помогало.
Вместо того, чтобы рисовать, я слушал музыку, прибрался в студии, вымыл кисти и разложил тюбики с краской по оттенкам.
Я выпил со своим другом Джудом, который рассыпался в извинениях за то, что привел Бюлера в мою студию. По-моему, он был потрясен делишками этого дилера еще больше, чем я.
О Бюлере появились новые сообщения в газетах: «количество улик растет», и «неназываемый свидетель» готов был дать показания о причастности арт-дилера к продаже «сотен похищенных произведений искусства».
Когда на моем сотовом высветился незнакомый номер, я какое-то время сомневался, стоит ли отвечать, но в конце концов ответил.
– Ты сбрил свою ужасную бороду? – первым делом спросила Вильгельмина Кур.
Я рассмеялся и сказал, что сбрил; потом она с каким-то удовольствием и даже азартом поговорила о «скандале с Бюлером», затем поинтересовалась, какие у меня планы относительно картин, которые я собирался выставлять у Бюлера, и прежде чем я успел ответить, предложила выставить их у нее в галерее.
От неожиданности я на мгновение утратил дар речи, но тут же обрел его вновь и немедленно согласился. Виль Кур назвала мне даты и велела забронировать билет на самолет. «Не могу дождаться, когда увижу это красивое лицо без бороды». – Она расхохоталась и закончила разговор.
Мне не терпелось рассказать все Аликс, но она была в колледже, поэтому я пробежался до перекрестка Двадцать Третьей и Пятой, заскочил в «Eataly», взял фокаччи и оливки, которые любит Аликс, затем зашел в соседний винный магазин, где купил просекко для Аликс и игристого сидра для себя. Потратив еще некоторое количество денег в овощном на Юнион-сквер, я заглянул в пекарню за дюжиной шоколадных рогаликов.
Когда я вернулся, Аликс была уже дома. Услышав мои новости, она сказала, что ни секунды не сомневалась в том, что меня куда-нибудь позовут; мы выпили просекко и сидр и съели половину рогаликов, а потом занялись любовью.
Потом мы поели фокаччи и оливок, а Аликс, порывшись в сумке, вынула маленький потрепанный блокнот, про который она совершенно забыла.
