Взвод уже тронулся тремя колоннами, рассредоточенно, говоря по-военному. Ротный приостановился:
– Прохоров! Через час сменишь Кругаля.
Ясно. Речь идет о радиостанции. Тащить ее – хорошего мало. Но ведь не откажешься. Радиостанция не просто глаза и уши, а последняя надежда. «Что ж, если в остатний раз, то можно», – подумал Прохоров и посмотрел на часы. Эх, посидеть бы последнюю эту неделю в части, подправить форму, почиститься. Самое приятное дело – гладиться, обновлять пуговки, делать вставочки для погон, а потом – упаковывать чемодан. Правда, вез он домой всего ничего: пару китайских ручек, зажигалку отцу и небольшое гранатовое ожерелье, которое в духане можно купить за бесценок. Это для Зойки. А вот для матери пока ничего не приготовил. Не ручку же ей дарить: что она – бухгалтер… Ничего, в Ташкенте можно купить. Главное, чтобы сейчас все кончилось хорошо. Не сглазить бы… Он нащупал медальон – Зойкин талисман. Ведь не зря же почти два года здесь отпахал, честь по чести, под огнем не раз, ранен, медаль заслужил. Есть же справедливость на свете! Прохоров сплюнул тягучей слюной.
Ротный шел впереди, время от времени оглядывался. Лицо потное, блестит как отполированная бронза.
– Прохоров, смени Кругаля, а то отстает.
Прохоров глянул на часы. Прошло только сорок минут. Хотел было сказать, но промолчал. Бог с ними, с ротным и с Кругалем. Прохоров все стерпит. Прохоров как лошадь: что ни навали, все повезет. И артачиться не станет. Ничего, неделя осталась, может, меньше. Он молча стащил со спины Кругаля радиостанцию, буркнул «подсоби». И вовсе не так тяжело… «Ничего… Мы перебьемся». Впереди обреченно тащится Птахин. Он еле волочит ноги, прихрамывает. Жара подавляет. На сгорбленной спине раскачивается вещмешок. «Плохо пригнал, – раздраженно думает Прохоров. – Салага… На привале покажу, как надо…» И еще Прохорова раздражает бульканье воды во фляге Птахина. «Наверное, уже отпил половину. Когда только успел… Не смыслит ни черта, что воду экономить надо. Воду и патроны. Ведь речка давно позади». За спиной остались островки зелени, разбитые на неровные квадраты. А здесь один камень. Под ногами, впереди, справа, слева. Раскаленные горы. Одно только небо голубого, обманчиво-прохладного цвета.
Ротный, чувствуется, взведен до предела. На боевых он обычно выдержаннее.
– Прохоров, стой! Всем – стой! Черняев, вышли дозор метров на сто вперед. Скидывай свою бандуру, – обращается снова к Прохорову. – Включай. Умеешь?
Прохоров кивает и начинает настраивать радиостанцию.
– Ну, что там у тебя? Кругаль, где тебя черти носят?
Кругаль подлетает, шустро садится на корточки, проверяет частоту.
– А ну тебя к лешему, отодвинься. – Боев отталкивает радиста, цепляет наушники. – Вот… Ток в антенне. Во, есть! Ноль-первый, Ноль-первый! – Боев негромко матерится. – А! Ноль-первый! Мы находимся… – Он хватает для верности таблицу кодировки радиопереговоров и начинает шпарить одной цифровой мешаниной.
Прохоров понимает, о чем ведет речь Боев. Из-за спины командира он поглядывает в таблицу и шепчет губами. Ротный докладывает комбату, что потерь не имеют и результатов нет – по той причине, что духов тоже нет. Потом ротный интересуется, где два его взвода, которыми руководит комбат. На хребтах по обе стороны ущелья их не видно ни в какой наблюдательный прибор. И уже без всякой кодировки добавляет:
– Где вы застряли? – и в сторону пару непечатных выражений.
Потом Боев снова переходит на язык цифр. Прохоров понимает, что он не хочет далеко соваться в горы без поддержки всей роты.
– Все. Связь окончена. – Боев поворачивается к Прохорову и Кругалю и картинно разводит руками. Те на всякий случай улыбаются. – Все. Я в весеннем лесу ковырялся в носу… Привал, орелики. Наблюдатели, занять посты.
Впрочем, солдаты уже до команды опустились на корточки, самые шустрые нашли место в тени.
– Непорядок, – констатирует Боев, заметив, что его команда выполнена досрочно. – Хотя, Прохоров, знаешь, что такое порядок?
– Порядок? Ну, это когда все по правилам, – не очень уверенно отвечает Прохоров.
– Порядок – это частный случай беспорядка. И чем дольше я живу, Прохоров, тем чаще убеждаюсь в этом.
Странный он сегодня, Боев. Будто что-то сломалось в нем. А может быть, странность в человеке – тоже самое обычное дело, если следовать ходу мыслей ротного. А правильность и нормальность – тоже вроде частного случая.
– Рота! Отставить, черт… Взвод, подъем! – Боев стоит, широко расставив ноги, правая рука на автомате, а левую он упер в бок. Командир волею судьбы заброшенных неведомо куда волею судьбы. – Привал закончен. Черняев – вперед!
Это уже обычный ротный. «Боев на боевых». Глаза цепко осматривают подчиненных, так, что всего лишь один взгляд распрямляет человека. Поэтому все уже стоят, никто не сидит. Боев еще раз быстро вглядывается в лица, и если его, скажем, нельзя сравнить с пинком, то заряд все равно получаешь ощутимый. Боев видит все: и недовольную ухмылку, и раскисшего, которого придется трясти за грудки через час-другой, и закуренную без разрешения сигарету.
