Левмир отвел в сторону руку с альбомом, и тут произошло странное. Стоило Айри наклониться, как Тиби с громким воплем сорвалась с места, перепрыгнув через Левмира. Что-то острое вонзилось в грудь.
— Прости! — Айри отскочила от кровати. — Видишь, какая злющая? Царапается… Ну, я побегу.
Дверь захлопнулась, выпустив Айри с кошкой. Левмир расстегнул пуговицы кафтана. Крошечная ранка на груди, совсем не похожая на царапину, затягивается, лишь крошечная капелька крови осталась. Левмир нахмурился. Пальцем поддел каплю, посмотрел на свет.
— Что бы это значило? — спросил, глядя на портрет Ирабиль. Девочка загадочно улыбается, будто зная ответ. Но голос, который звучал иногда в голове, молчит. Рука задрожала.
— Я с каждым днем как будто дальше от тебя, — шепнул Левмир, глядя на карандашные штрихи. — Не надо было начинать. Надо было сразу лететь на Запад, что есть силы.
Палец коснулся нарисованных губ, кровь размазалась, повинуясь движениям. Не стала коричневой, как человеческая. Губы девочки заалели, будто настоящие.
— Дождись меня. Слышишь? Дождись!
Закрыв глаза, Левмир поцеловал портрет.
Из тронного зала, освещенного тусклым светом десятка круглых фонариков, доносились два голоса. Грубый мужской — обвинял и приказывал, а тонкий женский — умолял. Айри остановилась на последней ступени лестницы, пытаясь разобраться в происходящем. Колонны скрыли от глаз всех участников разговора, но голос князя Айри узнала. Когда заговорила, оправдываясь, девушка, сомнений не осталось: Рикеси. Айри шагнула вперед, но тут еще один голос задребезжал громче остальных, получилось даже разобрать слова:
— Думаешь пойти против Реки и остаться в живых? Река ничего не прощает, Река никого не забывает. У Реки память куда лучше, чем у глупого Сэдрика.
Вот, значит, как разговаривает шут, когда рядом нет посторонних. Подлая змея, свившая гнездо в доме Солнца. Айри вышла из-за колонн. Три пары глаз уставились на нее. Испуг, злоба и надежда. Холодный взгляд Айри скользил с одного лица на другое и остановился на Сэдрике.
— Вон отсюда.
Горбун скривился, будто проглотив горькое лекарство.
— Простите, госпожа, глупого шута. Но здесь я представляю…
— Мне все равно, что ты здесь представляешь. Представление окончено. Убирайся.
Князь встал с трона. Айри выдержала его тяжелый взгляд.
— Пока еще я хозяин в своем доме, — заговорил он. — С тобой поговорю позже.
— Ты хозяин? — Айри склонила голову. — Что-то не видно. В доме распоряжаются крысы, и давно. Крысы, которые только и знают, что таращить подслеповатые глазки в сторону Алой Реки. Почему же тогда вы идете против воли того, кто вошел в ее воды по праву силы, вместо того чтобы проливать в ее честь кровь слабых и невинных? Я могу уйти, но вернусь с ним.
Пока она говорила, голова князя опускалась. Сэдрик в ярости корчил дурацкие рожи.
— Мне очень жаль, что времена, когда здесь уважали силу и волю, прошли, — сказала Айри, на этот раз обращаясь к Рикеси. — Но не во всех еще остыло Солнце. Возвращайся к себе. Отныне ты — моя личная служанка. Прежняя передаст тебе все дела утром. Иди.
Рикеси стрелой промчалась мимо княжны. «Спасибо», — услышала Айри шепот, похожий на дуновение ветра.
— Ты — убирайся. В следующий раз говорить буду не я, а сталь.
Айри положила руку на пояс, и горбун, спотыкаясь, понесся к выходу. Ему не позволяли ночевать во дворце. Приходилось ютиться в одном из флигелей. Айри опустила руку.
Кроме князя в зале никого. За три года Айри едва десяток слов сказала отцу наедине. И сейчас сердце трепещет, как прежде. Глаза в глаза. Он — такой большой и сильный на своем троне. Она — маленькая и беззащитная. «Враг, — скользнула спасительная мысль. — Просто метни нож, не дай ему ударить первым!»
— Я покину этот дом вместе с ним.
Нож вонзился в грудь, но не в сердце. Дрогнула рука. Враг пошатнулся, грузное тело опустилось на трон.
— Айри, — прошептал князь. — Что ты творишь со своей жизнью?
Стоит прикрыть глаза, и пальцы играют с очередным смертоносным лезвием. Бросок:
— Возвращаю. Все то, что ты отобрал. И даже больше. Мне понадобится приданное. Все, о чем он просит.
Снова рядом. Враг содрогнулся. Быть может, рана смертельна, но, умирая, Враг еще способен биться. И он бьет, страшно, безжалостно:
— Моя вина бесконечно огромна. Разве тебе мало видеть, как я страдаю? Как сам наказываю себя каждый день, погружая душу во тьму?
Три ножа, три гладких тонких лезвия скользнули между пальцами. Пусть летят в сердце, разучившееся любить, в горло, чтобы оборвать поток нелепых слов, в голову, что полнится гнилыми мыслями:
