Фэн Чань промолчала. Она не привыкла и не умела открывать душу и впускать туда даже самых близких. Выросшие вместе сестры были похожи, но разные цели развели их слишком далеко. Старшая жила своей мечтой, но ей не хватило мужества восстать против отца и защитить младших. Фэн Жулань же металась, но не находила выхода: она не хотела просто бежать, ей необходимо было победить.
– Мне повезло родиться некрасивой… – Голос Фэн Чань звучал так, будто она говорила сама с собой. – Неприметное лицо забирает одни шансы и тут же дает совсем другие. Отец решил использовать тебя, вот и всё. Окажись я на твоем месте – и сбежать не удалось бы. Но ты ведь тоже виновата в том, как отец обращается с тобой. Не мне осуждать тебя, но ваши с Юанем отношения… Нет, я не могу испытывать к вам отвращение или читать нравоучения. Жизнь слишком сложна и коротка, а вы оба – кусочки моей души, и я искренне желаю вам счастья, но что вы будете делать дальше? Умоляю, сестра, скажи все как есть. Ты ведь не сводишь с ума своего жениха, чтобы со спокойной душой прожить свою жизнь вместе с Юанем, прикрываясь пускающим слюни слабоумным мужем? Мы все еще во власти отца, и мне не хотелось бы до конца дней своих прятать вас в трюме своего корабля. Прошу, будьте рассудительны и осторожны. Этот брак может быть вашим шансом все изменить и разорвать связь. И не смотри на меня так, Жулань! Ваших чувств только слепой не видел. Отец наверняка не верит в то, что между вами все закончилось, иначе он не отправил бы Юаня сюда.
Лицо Фэн Жулань исказилось, вызывая жалость. Взгляд ускользал, сама она не могла подобрать слов. Старшая сестра, вечно занятая только собой и морем, оказалась куда проницательнее большинства людей и так играючи раскрыла самые темные и опасные секреты, что принцесса невольно начала испытывать страх.
Видя спутанные чувства младшей сестры, Фэн Чань тяжело вздохнула. Обеими ладонями она легонько сжала ее скулы, заставляя смотреть себе в глаза, и заговорила медленно, раздельно:
– Милая, помни: я на твоей стороне, как бы ни повернулась наша судьба. Об одном прошу: не забывай, кто ты такая. Не забывай людей, которые любят тебя и которых любишь ты. Отстранившись от них, ты позабудешь все, что вас связывало. Так недалеко и до того, чтобы превратиться в подобие нашего отца, который людей делит на полезных и мешающих, играючи разбрасывая в разные стороны и тех и других. Прекрати мучить своего жениха, это недостойно. Тебя ждет долгая и славная жизнь, и не стоит наперед разбрасывать камни, о которые позже придется спотыкаться.
Семейство правителя Сибая после долгих споров все-таки почтило визитом Ду Цзыяна. Словно в покоях тяжелобольного человека, они чинно и тихо расселись вокруг постели, на которой лежал сжавшийся в комок император. Во взглядах Фэн Жунхе читалось брезгливое любопытство и легкая жалость, а старшая дочь Фэн Чань так щурила глубокие черные глаза, что в уголках собирались едва заметные морщинки. Казалось, ее что-то мучило настолько сильно, что не удавалось оставаться спокойной.
Ду Цзыян отреагировал на них как на незнакомцев. Накинув одеяло на голову, он тревожно наблюдал за каждым их движением, словно перепуганный ребенок. Ранее он позволил переодеть себя в один из дорогих нарядов, но постель покидать отказался: забрался обратно в одежде и обуви, путаясь в рукавах. Ду Цзылу замерла у двери, не решаясь подойти ближе: видеть, насколько сильно изменился император за дни своей болезни, было для нее невыносимо, но и оставить его наедине с сибайцами она не могла. Взглядом Ду Цзыян продолжал искать только ее, лицо его немного смягчалось лишь при виде наложницы, дни и ночи проводящей рядом с ним.
Надолго правитель Сибая не задержался. Задав пару вопросов о состоянии здоровья императора, он попрощался и спешно покинул покои.
Ду Цзылу была не сильна в понимании чужих чувств и мыслей. В Локане ей было проще – люди там были уже изучены, но что творилось в головах сибайцев, она не угадывала никогда. Только сейчас, глядя на драгоценные лазурные ткани и мерцающую мелким жемчугом вышивку, она сообразила вдруг: повелителя огромной империи только что перестали принимать в расчет, выбросили, как старую треснувшую чашку.
После того как за гостями закрылись двери, император принялся с сосредоточенным видом ковырять вышивку роскошного одеяния, издавая монотонное басовитое жужжание.
