— Всеслав, а где Вера? — неожиданно спросил мальчик. — Теперь она вместо твоей Веры?
Зоя взглянула на Всеслава, тот удивленно поднял брови, но тут же на его лице появилась улыбка:
— Считается, что большеголовые люди более честные, чем мы — что думают, то и говорят, без подтекста. А тут передо мной заправская интриганка! Матерь Божья, что происходит?
Питер тоже улыбнулся, несколько натянуто и неестественно.
— Мне нравится, что ты никогда не сердишься, Всеслав, даже, когда я неправ. Я постараюсь подружиться с твоей новой подругой, потому что согласен с тобой — новые знакомства полезны, они дополняют общую картину мира.
Всеслав посмотрел на Зою и развел в стороны руками, как бы говоря: «вот так и живем, милая, так и живем». Девушка ничего не ответила, ни словами, ни глазами, ни жестами. Питер не был похож на обычного ребенка, он был нечто средним между аутистом и избалованным маленьким умником, но не надо забывать, что пацаненку всего шесть.
Вообще, Зоя, осознав, что ей придется просидеть часа два в комнате с этим большеголовым вундеркиндом, впала в уныние. Отмотать бы время назад и опять так весело поиграть в шпионов, походить в музее одежды вместе с всезнающим циничным Адамом, покрутится на остановках, потолкаться в очередях… Боже, как же было хорошо.
Всеслав сразу заметил скуку в ее глазах, хотя на лице у нее застыла отработанная полуулыбка. Надо отметить он был неплохим психологом, из него бы вышла приличная гадалка или полицейский.
Он подсел поближе и взял ее за руку.
— Зоечка, малыш, я бы хотел объяснить, что мы здесь вообще делаем, — напел он полушепотом ей на ухо. — Мы учим его.
— Что? Это ведь опасно!
Зоя искренне возмутилась, причем, хоть возмущалась она как бы шепотом, но услышали ее почти все, причем Питер тоже.
— Опасно? — несколько театрально повторил за ней Всеслав. — Я, например, в его возрасте, учился в школе, таком специальном заведении, где только и делаешь, что учишься и учишься, и со мной там находилось еще под тысячу детей, и ничего — смотри, я жив. Большинство из этих детей, кстати, тоже, не умерли, ну, может, только те, кто слишком плохо учился.
— Всеслав, я хочу поговорить с тобой наедине, — сдержанно попросила Зоя.
Всеслав бросил взгляд на присутствующих в комнате, все как один таращились на него и Зою. Он невольно вздохнул и жестом пригласил девушку последовать за ним.
Когда они вышли на балкон, Зоя сразу уточнила:
— Всеслав, я не стесняюсь своих слов, что это опасно, но не хотела при мальчике говорить о его болезни.
— И что у него корь или ветрянка?
— Это не смешно, Всеслав, Питер особенный мальчик, он … он может заболеть, потому что вы внушаете, ему, что он здоров.
Всеслав в некотором недоумении взъерошил волосы на затылке — в голове сразу пронеслись все его не только пламенные, но и как он думал, осмысленные речи, на которых присутствовала Зоя; и он искренне не понимал, как его новая подруга может сомневаться в этих убеждениях.
— Зоя… — он даже не знал, что сказать, — я похож на идиота, или маньяка? Можешь не отвечать, потому что я знаю, на кого я похож — на человека, сделавшего прививку от государственного зомбирования. Как ты относишься к аболиционистам?
— В каком смысле?
— В самом простом, как ты относишься к их борьбе против рабства?
Зоя пожала плечами.
— Положительно. Ты сравниваешь себя с ними?
— А к немцам, укрывавшим евреев во время второй мировой? А что ты думаешь о добрых христианах, не желающих сжигать ведьм на кострах?
— Всеслав, это разные вещи.
— В чем же они разные, моя милая подруга? Как нормальный адекватный человек, воспитанный на христианской морали, где «возлюби ближнего своего» не просто слова, а заповедь, как такой человек может убить другого за цвет кожи или национальность? Допустим, можно найти таких садистов и шизофреников, но… почему общество поддержало их, не просто промолчало, а одобрило это бесчинство?
В людях, Зоя, на мой взгляд, заложено сострадание. Человек упал на улице — вероятнее всего ему сразу помогут, будет хулиган мучить котенка — его хотя бы будут ругать, потеряется ребенок — он не останется без внимания, ты знаешь. Нищие в подземных переходах пользуются человеческим состраданием, и какие бы не были социальные льготы или пособия, в переходах всегда будут нищие, потому что сострадание — это наша неотъемлемая часть.
Как же тогда, мы такие сострадающие, допустили все это? В концлагерях уничтожили миллионы еврейских детей, чернокожие дети рождались рабами, и их можно было продать на рынке, как корову. Почему сегодня, Зоя, большеголовые дети — это изгои общества? Потому что кто-то важный, уважаемый однажды сказал нам, что делать, привел аргументы, и общество поверило, закрыло глаза своему состраданию, и поплыло по течению. Общество управляемо, у него нет своего мнения, это, как эффект толпы, только растянутый во временных рамках.
