Глиняным великанам было тесновато на слишком маленьком для них пятачке, но они все же разместились там, удивительно ловко притираясь друг к другу глиняными плечами. Даже наклонялись «волной» – сперва один, потом второй, за ним третий, четвертый – и так же «волной» распрямлялись, поднимая железные чушки и аккуратно опуская их внутрь склада через полуразобранную крышу. Изутри вырывались струйки пара – там суетилась парочка мелких пароботов, восседающие у тех на плечах кладовщики орудовали рычагами, перемещая болванки в штабеля и фиксируя крепления.
Пятый голем бродил под мостками – время от времени над ними появлялось мокрое глиняное лицо с пещерой открытого рта и ямами глаз, – и глиняные ручищи водружали на причал выловленную со дна болванку. Обсевшие крыши соседних складов мальчишки восторженно свистели, а толпившиеся у причала бабы охали, когда голем с бульканьем уходил обратно под воду.
Казалось, у складов, побросав дела, собрался весь губернский город. Ткачихи с фабрики, легко узнаваемые по покрывающей их лица и одежду мелкой пыли, рабочие с заводов, шедшие со смены, да так и застрявшие, глазея. В толпе можно было увидать гимназическую форму, чиновничьи фуражки, цивильные котелки и цилиндры и шляпки дам. В первом ряду, восторженно приоткрыв рот, застыл цирюльник в фартуке и с опасной бритвой в руках – на лезвии присохла мыльная пена. Надо полагать, из-за бритвы этой он в первый ряд и смог пробиться. Толпа шумела, гудела, оживленно перекрикивалась, не отрывая жадных взглядов от постепенно уменьшающейся груды железных болванок. Позади толпы даже пара карет стояла – кучеры сновали в толпе, собирая слухи, а шторки карет шевелились: знатные седоки тоже любопытствовали. Разбитная тетеха уже бойко приторговывала сбитнем и пирожками.
– По городу ходят дикие слухи, – понизил голос путеец, – что виталийские драккары снова вошли в порт, только все мертвые – эдакие днепровские «Летучие голландцы». Что не вошли, а вовсе даже всплыли – будто затонули они со всем грузом железа… – Он кивнул на очередную болванку, выловленную големом и с шумом и плеском водруженную на причал. – Но Карпас нанял то ли двух, то ли трех раввинов. Они молились на причале всю ночь, а под утро из Днепра вылезли все до единой русалки и, матерясь, как торговки на Озерном рынке, выкинули утонувшее железо на берег, лишь бы те замолчали!
– Два раввина – это сила, три раввина – это мощь. Что нам те русалки… – меланхолично откликнулся приглядывающий за работой големов молодой каббалист.
– А еще – что иудеи, простите, зажрались…
– Так и говорят – «иудеи»?
– Нет, они говорят не так, но повторять это, уж увольте! Что, дескать, варяги ограбили весь город, но только вам вернули.
– Угу, дальше портовых складов не прошли, но ограбили, выходит, всех! – хмыкнул раввин. – Да не переживайте вы так, господин Пахомов. Слухи – что мухи. Пожужжат и сдохнут. Не наша печаль.
– Вот именно – не наша! Наше дело – чугунка, а вы на целый день големов забрали! А это – простой!
– Все договорено, – не отрывая взгляда от големов, покачал головой раввин.
– Второго левого на два шага назад переместите, а то зацепят… – рассеянно обронил путеец, раввин сосредоточено кивнул:
– Да, вижу, благодарю… – Под его взглядом голем ловко попятился, и «волна» возобновила работу, а раввин вернулся к разговору. – Карпас отбил телеграмму самому Полякову, и Самуил Соломонович лично дал дозволение, чтоб мои йоськи отработали на погрузке. Все ж таки главный клиент будет, грузы его Общества первыми по нашей ветке на Питер поедут.
– А если мы в график укладки рельс не уложимся, его грузы на чем поедут? На перекладных, звеня бубенцами? – фыркнул Пахомов. – Думаю, господину Карпасу все равно, из-за чего он контракт с путиловцами вовремя не выполнит – из-за пропажи железа или из-за срыва графика строительства.
– Знаете про контракт?
– Помилуйте, весь город знает!
– Всего-то придется пару ночных смен отработать, чтоб график нагнать, – отмахнулся раввин. – Разве впервой? Внакладе не останемся.
– Не впервой, – кивнул Пахомов. – Ладно, поступайте как знаете, а я тогда оказией воспользуюсь и съезжу в Хацапетовку. От товарища моего, инженера Карташова, как раз телеграмма пришла, сегодня должен на тамошнюю станцию прибыть. Дорожный автоматон возьму, да за ним и съезжу, к вечеру как раз обернусь.
– Езжайте, сударь мой, милое дело! – покивал полями круглой шляпы каббалист. – Прямо на прокладку, к последней засечке его везите. Он ведь как, против ночной работы протестовать не станет?
– Мы же не рабочие, чтоб протестовать, мы инженеры. Надо ночью, будем работать ночью! – ухмыльнулся Пахомов. – А все же напрасно вы! – уже делая шаг в сторону, вздохнул он. – Артемий Николаевич приедет, мы с ним по очереди поспим, а вас-то подменить некому.
– Когда надо не спать, так один раввин двух инженеров стоит! – усмехнулся Шмуэль. – На седьмой день Песаха ночью исправно бодрствую и тут уж как-нибудь продержусь.
