Она хихикнула, поворачиваясь вокруг своей оси, хотя и не могла похвастаться изящным нарядом. Птичка – одна из тех несчастных учениц, которым довелось изучать зельеварение под моим началом. Так уж вышло, что она прошла обряд Посвящения, но похвастаться способностями к магии не могла – сносно у нее выходили лишь порталы, – и я, поддавшись откуда-то взявшимся чувствам, помог ей отыскать свое дело. Птичка много лет служила элитной посыльной, и, как правило, именно она поставляла мне все контракты. Неприметная, юркая и сговорчивая, она умудрялась быть всюду и сразу. Лишь Семерым известно, почему запал для столь однообразной работы в ее душе все еще не потух.
– Вам письмо.
Птичка – прозвище прилипло к ней и так прижилось, что никто уже не помнил ее настоящего имени, – вытащила из-за пазухи темно-коричневый конверт с сургучной печатью и, как только я ощутил его вес в руке, быстро пошла к пространственному разлому. Комната на том конце тонула во мраке – значит, там, куда она отправлялась, солнце еще не показалось из-за горизонта.
– Уже уходишь? – с притворным расстройством выпалил я, заставляя ее обернуться. – А как же выпить со стариком-учителем?
– Едва рассвело, – повторила она с улыбкой. – К тому же он посоветовал мне уйти сразу, как я вручу вам послание.
Я опустил взгляд, и в тот же миг послышался характерный треск. Небрежно налитый сургуч надежно склеил письмо, избавляя от искушения – открывать его я не собирался. С кроваво-красной печати на меня уставилась оскалившаяся кобра, и в глазах ее читалось то же, что я всегда видел во взгляде Великого и Ужасного: приказ и нетерпимость. Спустя минуту от письма остался лишь пепел, но, быть может, в нем и так не было слов.
Он лишь хотел показать, что знает, где я. И пришло время вернуть долг.
Впрочем, я понял это и по снам, в которые он без особого труда пробирался.
Тем утром я отправился к виверне еще до завтрака, но она не оценила жеста и, как и во все разы до этого, не проявила гостеприимства. Я пытался подступиться к ней мирно, без обилия магии и жестокости, но Ниррити этот подход был незнаком. Всякий раз, когда она пробовала зажарить меня до румяной корочки, я мог силой мысли сузить ошейник, и тот передавил бы мощную шею так, что из нее больше не выпрыгнуло бы ни искорки, но не делал этого. Подчинение из страха означало бы, что животное взбунтуется и выйдет из-под контроля, как только я посмею ему довериться. Оскорблять тех, у кого есть подобная сила, неразумно.
Выход, который устроил бы нас обоих, был один – подружиться.
Виверны любили человеческую кровь примерно так же, как я радовался сносному вину на посредственном приеме – без лишнего энтузиазма, но не упуская возможности вкусить желанный нектар. Дело лишь в том, что все, кого они вкушали, умирали либо до момента единения, либо в процессе. Раз уж люди не хранили верность мертвецам, чего стоило ждать от животных? Однако, если суметь напоить виверну своей кровью и остаться достаточно живым, чтобы она почувствовала хоть толику твоей внутренней силы, перед тобой откроется невообразимое количество дверей. Дверей в жизнь, которая знакома немногим, той, что ведет к вершине пищевой цепи.
Оставив на ладони глубокий порез, я попробовал приблизиться – вдруг подход без хитростей сработает? – но был бесцеремонно отвергнут. Ниррити выражала недовольство всем видом, заставляя стены подземной клетки угрожающе дрожать, а меня – воображать, как чародейское сообщество взрывается хохотом от новости, что несуразный замок рода Миррин придавил меня, будто блоху. Все последовавшие за этим способы тоже не оказались действенными: виверна то игнорировала меня, отворачиваясь к стене, то огрызалась, как голодный пес. Один раз у меня почти получилось: я заключил капли крови в воздушные пузыри и направил их к животному, надеясь, что оно заинтересуется. Ниррити и вправду потянулась носом к одному из пузырей, но, стоило ему лопнуть, оглушительно чихнула, забрызгав половину темницы – и нещадно задев меня – литрами едкой, дурно пахнущей слизи.
Я опустился на пол, вытянул конечности в стороны и выдохнул. Ощущение бессилия для того, кто привык считать себя всемогущим, губительнее любого яда. Оно пробирается в каждый уголок разума и тела, заставляя трепетать, и наполняет вены железом, тянущим к земле. Невыносимо. Я привык быстро с ним справляться, а потому намерился подняться на ноги, но со стороны вдруг послышался шум – виверна двинулась в мою сторону. Я замер. Она шумно и часто втягивала воздух, отыскивая источник заинтересовавшего ее запаха, и порывы ветра заскользили по коже. Кровь на руке уже стала вязкой, кое-где уплотнившись и перекрыв рану, но, вполне вероятно, такая виверн интересует даже больше, и именно поэтому они так часто обгладывают мертвечину на поле боя.
