Во всей истории с результатами американского кризиса для меня неясно следующее обстоятельство. Неужели клиентами наших домов были только лица, игравшие на бирже дутыми ценностями?
Ведь, помимо биржевых игроков, есть же в Америке и серьезные капиталисты, женам которых тоже нужны платья, платки, белье и манто?
Куда же они все девались?
Не умерли же от попугаевой болезни, черт возьми!
Затем, еще второе недоразумение: когда в солидном государстве происходит какой-нибудь крах, всегда должно быть так, что одни разоряются, а другие обогащаются.
А где же обогатившиеся? Отчего до сих пор не приехали?
Конечно, русским домам приятнее иметь дело с прежними богачами. С миссис Джонсон, например. С мисс Майкельсон.
Но если в данный момент миссис Джонсон разорилась, а мисс Майкельсон обеднела, то взамен их должна же появиться какая-нибудь блестящая Гаррисон или Джексон, которая до сих пор находилась в тени.
Чего же она не торопится одеваться, спрашивается?
Неужели у нее нет желания поскорее переменить белье и накинуть на плечи дорогое манто, пока на бирже не выяснилось, что муж ее тоже лопнул?
Одна директриса русского мэзон объясняла мне преступный саботаж заатлантических покупательниц тем обстоятельством, что привычка к «денж де люкс[216]» вырабатывается у каждой американки постепенно.
Сначала она покупает рубашку за пятьдесят франков. Затем за сто, за двести, и только через год, через два, окончательно балдеет и платит по пятьсот за экземпляр, закрывши глаза.
Бывали среди них даже такие, которые становились аристократками страшно медленно: в продолжение пяти или семи лет.
Зато эта, так сказать, родовая знать, была потребителем самым выгодным. На пятый год она заказывала рубашки с почти сплошной инкрустацией кружев, на шестой – затевала вышивки гобеленом на всех тех местах, где оставалась материя, а на седьмой – требовала, чтобы кружева были везде, без просветов, а вышивки делались на кружевах, а сверху на вышивки опять набрасывалось легкое кружево.
Такую знать, разумеется, заменить нелегко, в особенности теми нуворишами, которые стали богатыми в августе, а приехали в Париж в октябре. Искренно сочувствуя нашим безработным соотечественницам, я тем не менее, уверен, однако, что вся эта беда только временна.
Во-первых, Соединенные Штаты – государство солидное, гордое, которое, вступив на какой-либо путь, легко с него не сойдет.
Во-вторых, женская природа такова, что каждая новая богачка Джексон из самолюбия ни за что не купит подержанного белья у разорившейся Майкельсон, а сама лично поедет в Европу и сама пойдет в наш мэзон. А кроме всего прочего, не нужно забывать еще и знаменитой доктрины Монро, которая, как известно, гласит: «Америка для американцев, а американцы для русских».
Ночью, после окончания митинга в зале Бюлье[217], Иван Иванович направился пешком по бульвару Монпарнасс домой. В это время из соседнего бистро, недалеко от угла, вышел незнакомый молодой человек в кепке, подошел к Ивану Ивановичу, прислушался, на каком языке он разговаривает со своим спутником, и с размаху ударил в ухо.
– О секур[218]! – завопил Иван Иванович.
Но хулигана простыл след.
Цепь событий, связанная с этим странным, и в то же время возмутительным случаем, такова. За неделю перед тем Иванович зашел в русский бакалейный магазин «Очи черные», с намерением купить ко дню своего рождения кое-что для угощения приятелей.
Владелец магазина, человек патриотически бодро настроенный, но разумно аполитичный в области науки, религии, искусства и оптовой торговли, любезно предложил покупателю целый ряд заманчивых аппетитных продуктов.
– Балыку не угодно ли? – потирая руки, спросил он. – Прекрасный экземпляр, посмотрите. Только что из Петрограда.
– Дайте, пожалуй.
– А семги? Восьмушечку? Поглядите, какой цвет! А сочность? Рекомендую, кроме того, селедку. Настоящая русская, не из Латвии или Ревеля, а из Москвы непосредственно. Видите? «Рыбтрест» напечатано. А затем обращаю внимание на карамель «Красный Октябрь». Начинка с пастилой из сибирской морошки. А огурчики, нежинские? Не возьмете? А кильки? Русские макароны, кроме того, тоже есть. Лапша, если хотите…
Уплатив за покупки сто франков, Иван Иванович вернулся к себе в радостно-приподнятом настроении. Пакет с предметами, прибывшими оттуда, где растут родные березки, приятной грустью скoвал русское сердце. Кроме того, перспектива пропустить все это под рюмку водки с белой головкой – еще более вызывала щекочущую прелесть ностальгии.
– Господа! У нас сегодня все русское! – гордо сказал Иван Иванович, садясь с приятелями за стол.
И настроение, действительно, сразу создалось. Гости пили, ели, похваливали, вспоминали счастливое прошлое… А после полуночи запели хором «Занесло тебя снегом, Россия» и пели до тех пор, пока хозяйка не загрохотала кулаками в стену и не закричала:
– Ассе, мсье! Же сюи о бу де мэ форс![219]
