Эмилий Иванович, сидя на веранде стариковой дачи, «работал» над неким документом восемнадцатого века… не то чтобы ему так уж нужны были деньги, хотя деньги никогда не бывают лишними, а чтобы не выходить из формы, и вдруг… Вдруг шестым или седьмым чувством почувствовал, что он не один. Тень ли упала, сквознячок ли задел по лицу, а только не один он больше. Да и Тяпа, спавшая на столе, проснулась, вздернула ухо и заворчала. В замешательстве он поднял голову и вздрогнул, увидев на пороге незнакомого мужчину. Эмилий Иванович так растерялся, что даже привстал и уставился на незнакомца, не зная, что сказать. Тот, в свою очередь, с удивлением рассматривал Эмилия Ивановича. Тяпа меж тем спрыгнула со стола и обнюхивала незнакомца.
— Вы кто? — сообразил наконец спросить Эмилий Иванович.
— Я к деду, Валерию Илларионовичу, — ответил незнакомец. — Он дома?
Эмилий Иванович всплеснул руками и подскочил.
— Вы Сергей?
— Сергей. А вы?
— Меня зовут Эмилий, я дружил с вашим дедушкой. Он умер в марте…
— Дед умер? Не знал. — Мужчина, казалось, был в замешательстве.
— Да вы заходите, садитесь! — Эмилий Иванович подтащил к гостю плетеное кресло. — Может, кофе? Или перекусить? У меня есть ветчина, можно сварить картошки.
— Подожди, Эмилий, расскажи сначала про деда. Он болел?
Гость уселся, поставил у ног красивый кожаный кейс. Теперь Эмилий Иванович мог хорошенько его рассмотреть: прекрасно одет, аккуратно причесан, в массивных очках с затемненными стеклами, на руке — красивые большие часы. От гостя веяло уверенностью и успешностью. Эмилий представлял себе внука Валерия Илларионовича другим — спившимся наркоманом и неудачником и, если честно, побаивался встречи с ним. И надеялся, что встречи не будет, двадцать лет — большой срок для наркомана.
— Да, да, конечно, — заторопился Эмилий Иванович. — Валерий Илларионович не болел, так, иногда давление пошаливало и сердце. Умер он от сердечного приступа… после смерти Лили совсем плохой стал, страшно переживал. Мы все…
— Кто такая Лиля? — спросил гость. — Жена деда? Он женился?
— Нет, что вы! — воскликнул Эмилий Иванович, невольно улыбаясь. — Лиля была… — Он запнулся. — Лиля была его соседка, молодая девушка, он знал ее маленькой, ее маму тоже знал и бабушку. Он ее очень любил. Ее все любили… — Голос его пресекся.
Наступило молчание. Эмилий Иванович вдруг сказал:
— Дача ваша, вы не подумайте! Валерий Илларионович очень ждал вас, надеялся увидеть до… — Он запнулся. — И квартира, и дача — все ваше. Еще коллекция монет, рисунки, несколько картин, очень ценных, столовое серебро. Я вроде как хранитель. Я все вам покажу.
— Так что же случилось с Лилей? — спросил гость, пропустив мимо ушей сказанное. — Я не помню наших соседей.
— Она умерла… разбилась. Выпала из окна и разбилась. Она была… — Эмилий Иванович замялся. — Она была необычная, никуда не выходила после смерти мамы, целых одиннадцать или двенадцать лет. Очень красивая, я покажу фотографию. Ее мама покончила с собой, но это недостоверно. Валерий Илларионович не верил… и я тоже не верю. Правда, я ее не знал… то есть маму Лили.
— Понятно. Слушай, Эмилий, тут есть какой-нибудь ресторан или кафе? Пойдем посидим. Помянем деда. Я не узнаю Посадовку, столько новых домов, заборы по три метра… В мое время такого не было.
Они вышли на заросшую травой улицу…
— Дед рассказывал про меня? — спросил Сергей, когда они сидели в небогатом кафе около автобусной остановки.
— Рассказывал, — смутился Эмилий Иванович. — Немножко. Говорил, что виноват перед вами.
— Дед так сказал? — удивился гость.
Эмилий Иванович кивнул.
— Он говорил, что выгнал меня из дому?
Эмилий Иванович покачал головой — нет.
— Дед выгнал меня из дому, я его обокрал.
— Вы… обокрали? — пролепетал Эмилий Иванович, в смущении уводя взгляд, — он не знал, как расценить слова нового знакомца.
— Обокрал. Вел себя как последняя сволочь, даже вспомнить стыдно. После армии я запил страшно, не мог забыть — под огнем был, убивать пришлось, вот меня и затрясло. Потом наркоманить начал, выносил из дому одежду, деньги. Как вернулся, с полгода держался, а потом… спать не мог, кошмары снились, кричал, бился. Однажды разнес кулаком зеркало — не узнал себя, испугался. Работать не мог, стал красть. А однажды вынес старинные золотые серьги, бабушкины. Дед тогда страшно разозлился, кричал: «Проклинаю, подонок, пошел вон!» Я и ушел. Так и пропал бы, но встретил одного человека, который развернул меня в другую сторону. Пусть земля ему будет пухом. Когда-нибудь расскажу. Ты, Эмилий, лучше про деда и Лилю расскажи.
