Рисунки Тимофея Галагана были интересны — в том числе с краеведческой точки зрения. Городские пейзажи выглядели вполне узнаваемыми, хотя за почти век много воды утекло. На одном — Троицкий собор, на другом — Святая Екатерина, река, деревянные домики… Личность художника была малоизученной — Федор, к своему стыду, никогда о нем не слышал. В историческом музее имелся скромный стенд, посвященный выдающимся землякам, и среди них — Тимофей Юрьевич Галаган, как сообщил друзьям Виталя Щанский, который не поленился, сбегал и посмотрел. Краткая биография, вехи творчества, учеба в Парижской академии художеств, карьера театрального художника в двадцатых годах прошлого столетия, арест как французского шпиона в тридцать седьмом… Там он и сгинул. Место захоронения неизвестно. Семейство Галаганов принадлежало к местной знати; из наследия художника почти ничего не сохранилось. Так, десятка два эскизов и рисунков карандашом, пара выгоревших акварелей, несколько офортов, и все. С черно-белой фотографии на зрителя смотрел темноволосый молодой человек с печальными глазами, в студенческой тужурке с блестящими пуговицами. С красивыми усами. Семью Галаганов в революцию выморило всю, не осталось никого — Тимофей был последним. На рисунках и набросках, везде, — город. Вал, откуда видна река, рыночная площадь у Параскевы Пятницы, старинные домики — то самое канувшее в Лету деревянное «кружевное» зодчество, сохранившееся лишь в открытых архитектурно-фольклорных музеях; Красный мост у Марьиной рощи, пыхтящий кораблик у пристани, бронзовый бюст Пушкина. Тщательно прописанные детали, точная рука, и во всем такая щемящая печаль, словно художник предчувствовал свою судьбу. Он мог остаться в Париже, но вернулся домой — человек, влюбленный в родной город, мог жить только здесь. Этнограф, художник, философ…
О нем знают мало, да и то в основном местные краеведы и искусствоведы. В один прекрасный день Виталию Щанскому позвонил владелец магазина «Антиквар» и предложил два рисунка пером Тимофея Галагана. Виталий побежал посмотреть, вломить Толику — так звали владельца — за мистификацию и дать понять, что такого стреляного воробья, как он, Виталий Щанский, на мякине не проведешь. Не на того напал — Виталий Щанский не какой-нибудь баклан безответный, а профи и не одну собаку съел, а посему картинки неизвестного занюханного мазилы просим не предлагать. Но по прибытии и рассмотрении товара он был приятно удивлен и даже изумлен. И вообще впал в столбняк от восторга. Короче, рисунки оказались подлинниками, и Виталя Щанский тут же выложил за них солидную сумму. После чего, не отходя от кассы, позвонил приятелю Коле Башкирцеву, тоже художнику, и похвастался. Остальное мы уже знаем. Они закупились и пошли праздновать в мастерскую Щанского, а по дороге наткнулись на Федора Алексеева. Виталя с радостным ревом вцепился в него, и деваться тому было некуда.
Рисунки, уже в твердых пластиковых кейсах для сохранности, располагались прямо перед ними на мольберте. «Организую рамы и повешу», — сказал Виталя. А пока пусть так, на виду. Один, как уже упоминалось, изображал Троицкий собор и колокольню, словно парящие в воздухе. Другой — церковь Святой Екатерины, перспектива от центральной площади. А за церковью — разлив, бесконечная вода с торчащими прутиками и верхушками кустов и далекая лодка с фигуркой рыбака. Простор и щемящая печаль, как предчувствие судьбы.
— Везуха! — орал Виталя Щанский. — Я глазам своим не поверил! Думал, Толик свистит! Тимофей Галаган! Вон, внизу справа, его автограф, собственная рука, причем какова сохранность! Двадцать седьмой год. Несчастный парень! Как подумаешь, какая страшная судьба… судьбы! А мы на жизнь жалуемся! Ноем, недовольны… тьфу!
— А что такое «ТИГ»? — спросил нетрезвый уже Коля Башкирцев, который завидовал и всячески придирался. — При чем тут это… эта? И почему «и» маленькая?
Щанский демонически захохотал:
— Догадайся с трех раз!
Башкирцев наморщил лоб.
— Федор? — воззвал Щанский, который пил как лошадь, но при этом не пьянел.
— Тимофей Галаган. ТиГ.
— Молоток, философ! А ты, Башкирцев, дундук! — Щанский постучал себя кулаком по лбу.
— Сам ты дундук! — обиделся Башкирцев.
— Да ладно, я любя! Давайте за Тимку Галагана! Земля тебе пухом, дорогой! Мы тебя помним. Поехали!
Короче говоря, прогудели почти до трех. Федор несколько раз порывался оставить собрание, но Виталя Щанский всякий раз с ревом набрасывался и «не пущал». Тем более плохой во хмелю Коля Башкирцев уже почивал на банкетке и никакой ценности как гость и собеседник не представлял. Скорее наоборот, так как отвратительно храпел. Щанский уже прикидывал, а не позвонить ли его супруге, женщине с характером, пусть приедет и заберет тело, но вовремя вспомнил, что прекрасная Марина в Испании, чем, собственно, и объяснялся ночной загул подкаблучника Башкирцева.
В начале четвертого наконец Федор добрался до дома, повалился на диван и уснул мертвецким сном. И спал до тех самых пор, пока его не разбудил звонок капитана Астахова.
