Единственным утешением Кэрри после того, как Хью отменил свадьбу, был тот факт, что здесь, по крайней мере, не замешана другая женщина. Это первое, о чем она спросила его в ту ужасную ночь. Бурное возмущение с его стороны сменилось таким сильным шоком и такой искренней обидой, что Кэрри ему поверила, даже будучи вне себя от гнева и боли. Оставшийся здравый ум подсказывал ей, что если он имел мужество отказаться от женитьбы, то ему должно хватить смелости объяснить ей причину такого поступка.
Потрясение было жестоким. Сначала Кэрри отказывалась верить в случившееся. Затем ее охватило горькое отчаяние, смешанное с яростью. Она злилась на него, больше не желала его видеть… но отдала бы все на свете, лишь бы он передумал и вернулся к ней.
В ту ночь, когда он объявил о разрыве, Кэрри то и дело задавалась вопросом: «Почему?» Она многократно выкрикивала это слово, но получила сто вариантов одного и того же ответа: он чувствует себя загнанным в ловушку; он задыхается от такой жизни. То обстоятельство, что именно Хью предложил Кэрри выйти за него замуж, ничего не меняло. Он твердо стоял на своем. Прощай и большое спасибо за все! Он сказал, что она может остаться на ферме, но Кэрри решительно отказалась: уж лучше пройтись по раскаленным углям!
А потом приехала Ровена.
Две недели спустя, наконец, набравшись храбрости, Кэрри позвонила Хью и договорилась, что приедет на ферму за своими вещами — при условии, что в это время его не будет в доме.
Даже в дождливый мартовский день ферма Пакли выглядела по-своему красивой. Основная часть дома была построена в викторианскую эпоху, хотя некоторые флигели были гораздо старше. Причудливые крылья здания беспорядочно тянулись по двору: каждое поколение Бригстоков добавило в архитектуру что-то свое. Внутренняя планировка тоже была необычна: комнаты располагались в самых неожиданных местах. Кэрри полюбила этот дом с того самого дня, когда Хью впервые привел ее к себе в гости.
Как обычно, дверь была не заперта, и Кэрри шагнула за порог с таким ощущением, как будто она совершает нечто недозволенное. Ноги задело что-то пушистое.
— Макавити!
Кот поднял мордочку и устремил на Кэрри зеленые глаза, после чего, с надеждой подергивая хвостом, прошествовал к буфету. Смаргивая слезы, Кэрри погладила его по мягкой шерстке и прошептала:
— Я бы с радостью забрала тебя с собой, но у Ровены аллергия на кошек, и, если честно, Мак, я боюсь, что у тебя разовьется аллергия на Ровену.
Макавити был не из тех котов, которых можно спокойно взять на руки и приласкать, поэтому Кэрри насыпала ему в миску сухого корма с рыбой и выпрямилась, понимая, что нарочно тянет время: сейчас перед ней стоит задача освободить комнату.
Схватив картонную коробку, Кэрри поднялась по лестнице, прислушиваясь к каждому до боли знакомому скрипу. Дверь в спальню была укреплена брусьями и обита мягким материалом, который оберегал головы нескольких поколений Бригстоков. Сейчас эта дверь, запиравшаяся на щеколду, была настежь распахнута. Кэрри заметила на кровати взбитые подушки и новое пуховое одеяло, которое она видела впервые и которое ни за что не потерпела бы на собственной постели: от этого жуткого цветочного рисунка бросало в дрожь.
Значит, расставшись с ней, Хью решил заодно сменить и постельное белье? Нет, пожалуй, для него это было бы слишком. Скорее всего, одеяло сменила его мама. А может, он не мог спать на тех простынях, на которых они когда-то спали вместе? Может, он хотел начать новую жизнь… А вдруг он все-таки жалел о случившемся?
Кэрри побросала в коробку несколько книжек в мягком переплете и кое-какие безделушки, потом достала из гардероба свою одежду. Осталась только шкатулка с украшениями. Кэрри знала, что в ней лежит, поэтому не стала открывать крышку, а просто пихнула шкатулку в коробку, поверх остальных вещей. Наконец, она взяла полиэтиленовый пакет и прошла в гостиную. Было тихо, если не считать унылого тиканья часов на каминной полке. Кэрри терпеть не могла эти старые уродливые часы в форме наполеоновской треуголки, но они стояли здесь целую вечность, и у нее не поднялась рука, чтобы от них избавиться. Сейчас ей хотелось только одного — забрать с серванта фотографию, на которой они с Хью были запечатлены в академических шапочках и мантиях в день окончания университета.
— Кэрри! — раздался низкий голос Хью. Ее пульс участился.
— Ты обещал не мешать, — не оборачиваясь, прошептала Кэрри.
— Да, обещал, но мне пришлось вернуться на ферму — у нас проблемы с одной из коров.
— С какой именно?
— С Миллисент. У нее мастит. Я привел к ней ветеринара.
Кэрри всегда удивляло, что Хью — человек деловой и не романтический во всех остальных отношениях — знает по именам всех коров из своего четырехсотголового стада. Она сдержала неуместный порыв сочувствия, боясь, что общие переживания за корову окончательно ее расстроят.
— Но ведь она поправится?
— Конечно.
