Потолок, как и пол, был выполнен из золотистого дуба. По краям комнаты и вокруг утопленных участков потолка, откуда свисали три хрустальные люстры, тянулись массивные бордюры. В дереве были вырезаны замысловатые узоры — особенно вокруг оснований люстр, где резьба стилизованно расходилась лучами, словно солнце. Окна в высоких арках поднимались почти до потолка; над ними, в закругленных нишах, были изображены голубое небо, легкие облака и цветы, что добавляло помещению света и жизни.
Стены были выкрашены в грязно-белый, а между окнами их пересекали изящные деревянные колонны с искусной резьбой, тянущиеся от пола до потолка.
Адалин могла лишь представить, как эти люстры сияли вечерами, отражая свет на лакированном полу, как окна искрились в отблесках, а музыка наполняла зал, вырываясь наружу в открытые двери, ведущие в сад, где танцующие пары могли ненадолго исчезнуть в темноте.
Но все это осталось в прошлом.
Почему Меррик жил в таком роскошном доме? Почему допустил, чтобы снаружи он пришел в запустение? Впрочем, какое это теперь имело значение?
Топот ее ботинок гулко разнесся по пустому залу. Она подошла к своему рюкзаку, опустилась на корточки и расстегнула молнию. Прокопавшись ближе к самому дну, она нашла то, что искала — аккуратно завернутый в чистую футболку кассетный плеер. Если бы не «Странные дела», Дэнни, возможно, и не знал бы, что это за штука, когда она впервые обнаружила его в заброшенном ломбарде.
Адалин не планировала его брать. Это было непрактично: батарейки нужнее были для фонариков и приборов, от которых зависела их безопасность.
Они искали припасы — походное снаряжение, ножи, оружие. Все было собрано с умом и осторожностью. Но ее внимание привлекла стопка кассет с хорошо знакомыми именами: Бетховен, Моцарт, Чайковский. Не раздумывая, она сунула несколько в сумку, вместе с одним из плееров из пластиковой корзины — тем, что был со встроенным динамиком, — и наушниками.
Спрятав футболку обратно, она открыла проигрыватель и посмотрела, какая кассета внутри.
Завораживающе красивые ноты
Ее самое раннее воспоминание — ей было всего четыре — связано с тем, как отец, сидя за пианино в комнате для гостей, поднял ее и усадил рядом на скамью. Он положил свои пальцы на клавиши, посмотрел на нее и, улыбнувшись, начал играть именно эту мелодию.
Адалин тогда буквально замерла от восторга. Этот момент стал для нее началом — с него началась ее любовь к фортепиано. Этот путь вел ее много лет, вплоть до недавнего прошлого… до тех пор, пока все это не исчезло.
Та жизнь — ушла. Отец, ее первый и самый терпеливый учитель, исчез. Мать, которая сопровождала ее на каждую репетицию, каждый сольный концерт, соревнование — по танцам, игре на фортепиано, даже по волейболу — тоже осталась лишь в памяти. Всегда поддерживала, всегда верила. А теперь остались только Дэнни и Адалин.
И совсем скоро… останется только он.
Но этот момент, это место… неужели это не был шанс? Маленький, мимолетный шанс вернуть кусочек той жизни, хоть на мгновение?
Улыбнувшись, она перестала «играть» в воздухе. Раскачиваясь все шире, она скинула туфли и позволила музыке увлечь себя, раствориться в ней, как капля в реке.
* * *
Меррик мерил шагами кабинет, сцепив руки за спиной — не столько из привычки, сколько из необходимости. Он не мог позволить себе случайных всплесков магии — в его нынешнем возбужденном состоянии даже малейшая утечка могла оказаться опасной. Все, чему он научился за свою долгую жизнь, подсказывало: ситуация выходит из-под контроля. И это была проблема. Большая проблема.
Смертные и близость к ним никогда не приносили ничего, кроме боли. Потери были неизбежны.
Адалин не выходила у него из головы, несмотря на то, что он держался от нее подальше со вчерашнего утра. Он заперся в своем кабинете, намереваясь углубиться в книги с пыльных полок — в поисках ответов, хоть каких-то сведений о пробужденных лей-линиях, измененной природе магии, жизни и смерти в этом новом, изменившемся мире.
Но вместо этого он снова и снова возвращался к одному: как направить свою силу на исцеление.
Он часами перелистывал старинные тома, осторожно перебирал страницы, хрупкие, как сухие листья. Многие из них превратились бы в пыль от одного прикосновения, если бы не его магия, удерживающая их в целости. Он искал — упрямо, отчаянно — хоть намек, что чернокнижники, подобные ему, могут исцелять смертных.