Опиумом она брезгует, и, говорят, в своей заморской жизни даже ни разу не попробовала.
Всех салонных женщин, злоупотребляющих этим порошком, невзирая на ранги, называет зловонными потаскушками.
Даже дед не курит. Бабуля одна в семье такая оригинальная — это память об английских пабах. Ей так веселее вспоминать девичество. Папа якобы поддался, но… Но — оно и есть но.
А ещё Михейше нравится — перед бабкой он этого не обнародовал — запах адского букета с формулой: бензин + сено + навоз.
Он спокойно относится к коровьим лепёшкам, а вот свиного творчества, не смотря на волшебные ухищрения соседа — естествоиспытателя, избегает. Не выходит пока у Фритьоффа с тех фокусов одеколонных розанчиков.
Михейша предпочитает деревенские особенности собственного нюха умалчивать. Шерлок Холмс его бы не похвалил. Шерлок — полностью городской джентльмен. В деревне и даже в таком важном полугородке, как деловой полушахтёрский Джорск — Нью, стало бы ему скучно.
— Отец твой не курит. Разве что изредка со мной посмолит, а то мне тоскливо иной раз одной…
— Я чажу, как англичанка в сплине, — объясняет она причину частого курения.
— Чего хандрить, когда в семье так хорошо? — задумывался Михейша на странное бабкино объяснение.
Бабка приврала. Покуривал Игорь Федотович несколько чаще, чем считалось в обществе. Но курил он только с матерью, пользуясь нередкими отсутствиями жены. И удачно скрывал запахи, жуя листы мяты с укропом.
Михейша, прищурясь: «Бабуся, кстати о воробушках, а с каких это пор в нашей деревне прописалось чудо штукатурки?»
Повсеместно штукатурка обыкновенная — треснутая и корявая. В Михейшином же доме штукатурка дедовского кабинета особого рода: блестящая, как колонны и стены Эрмитажа. Называется она «утюжной», или оселковой, или «стукко», а рецепт дед якобы привёз аж из самой Венеции.
Но не гладкая та штукатурка, а бугристая, потому как делалась — то по иностранным рецептам, а утюжили — то её наши головотяпы.
Но Михейше такие волнообразные, рябенькие полуколонны нравятся: похожи они на гребешки — барашки далёких морей. Хорошо грустить у них, приникнув щекой. Будто к тёплому, а иногда суровому, обветренному Гибралтарскому мысу прикоснулся. Сколько тот мыс поймал золотых кораблей, а сколько выпустил чугунных англо — португальских ядер по вороватым транзитникам?
Невзрачный конверт передают ему — тюменскому чудаку от истории — лично в руки.
Тёмный человек в шляпе, надвинутой, пожалуй, ниже глаз.
Виден низ темных очков в простой оправе. Какое тут цвет глаз! Причёски не запомнил Макарей, не то, чтобы глаз.
Тёмная галлюцинация, тёмное видение, тёмный дух секретного ветра и ещё более закрытого ведомства.
Не соответствующая важности сделки одежда.
Невежливо не снятая шляпа, вопреки параграфу этикета, принятому при светских «
Неприметное, серое всё, как элита российского негласного сыска.
Человек без голоса, без интонаций. Некоторое предупреждение о крайней конфиденциальности и всё.
Человек растворился так же незаметно, как и появился на пороге кабинета — незваный, скользкий, проницательный.
Макарей Иванович и пары слов не успел сказать. Здравствуйте, понимаю, отлично, надеюсь, безусловно, до свиданья — всё!
КОНВЕРТИЩЕ.
ПИСЬМИЩЕ
А тут инструкция теперешнему читателю сего: возьмите себя в руки и вооружитесь терпением!
