Дело было зимой. Отца с матерью и деда дома нет. Они в гостях с ночёвкой в соседнем поселении.
Михейша схватился за шею и заорал. Домашние средства в виде тычков по спине не помогли. Даже наоборот: кость ушла в зону невидимости для сахарных щипчиков и полной недосягаемости для завивательного прибора. Кочерга к такому тонкому хирургическому делу не приспосабливалась, хотя для утихомиривающих целей и это орудие в руки схватывалось.
Глотание сухой корки не пособило тоже. Боль не проходила и усиливалась каждый раз, когда Михейша пытался глотать, рассказывать про ощущения или реветь, изображая голосом белугу.
Поэтому он — подобно сообразительному зверьку — вычислил пользу молчания и следил за всеми последующими буйными бабушкиными операциями с неподвижной на шее головой, в которой судорожно вращались белки с расширенными как с атропина зрачками и с распахнутым ртом.
Бабушка спешно закутала Михейшу в тёплое и посадила в салазки с лихо заверченным передком и по — барски задранной на все возможные возраста спинкой сиденья.
Поехали.
Местный врач как назло исчез. Шторки задёрнуты, а сквозь них мерцает газовый свет ночника.
— Спрятался внутри, подлец, не желая искать подштанников, — думает опытная Авдотья, будто видит больничку в рентгене.
Юная любовница врача, одетая в исподнее, с распущенной как бы на ночь косой, перепугавшись насмерть, будто забыла медицинские науки и отправила санную пару в большую больницу, расположенную в другом конце Джорки: «Дуйте туда, у них всякие истончённые хваталки и цеплялки есть».
Михейша от надоедливых хлопот изрядно устал. Он глубже вдавился в спинку, поклевал носом в шаль и заснул с раззявленными челюстями.
Доехали. В больнице давно погас свет и врачей, супротив клятвы Гиппократа, но зато по новомодной традиции, уже не было. (Это вам не скорая советская помощь и не шустрый чекистский грузовик!)
— Всё, конец Михейше, — сказала опечаленная бабушка ночному сторожу, вышедшему на крыльцо по требовательному стуку.
— Извините — с, ничем помочь не смогу. Разве что тряхнуть его вниз головой. Сами не пробовали — с?
От страшных таких слов Михейша проснулся.
— Бабушка, хватит кататься. Поехали домой.
— Что говоришь, бедненький мой?
— Уже не болит. Домой хочу, — захныкал больной.
Кость то ли от долгой тряски по сугробам, то ли с надоеда провалилась в безопасное место желудочного тракта.
Михейшин тракт крепче Сибирского.
2
Понаслушавшись с детства Михейшиных страстей, мелкую рыбу не едят и сестрёнки.
Бедные, травоядные полиевктовские девочки!
Папа всех их называет «козлятушками — ребятушками» неспроста.
Только кто первый начал?
Или они стали «козлятками» перед папусей оттого, что мало едят мяса и рыбы?
Или сначала превратились в козлят?
А козлята, как известно, — животные травоядные.
Наконец и второй, и третий лилиевый чай выпиты.
Прочитана до последней страницы и русская готическая, и другая — полупереводная берлинская газетёшка с фотографиями распетушившегося боевого кайзера почти на каждой странице.
— Стало быть, войне ещё долго урчать вдалеке. Успеваю!
Без участия Михейши в составлении хорошего плана русский император явно не справится. Глядишь, после утверждения плана наступления Михейше удастся повоевать и заработать героическим способом пару орденов.
Осталось только придумать сектор, сегмент и квадрат героических поступков.
И лучше, чтобы при будущем доблестном действии присутствовали свидетели дамского пола.
Михейша, голодный, как вечно урчащий подвальный Кот — куриный сердцеед, распускает воротник рубахи ещё на одну пуговицу, сплёвывает в сторону, отвязывает полностью галстук. Рассупонивая жилет, навостряет ноздри, и потягивает ими в сторону славного запашка, идущего с кухни.
Геройство приходится на время отложить.
Он спускается вниз и крутится у плиты. Пирог с измельчённой бараньей печенью уже на духовочном жару, но, оказывается, ещё надо подождать. А пока нужно о чём — то полезном поболтать с бабусей, чтобы не тратить драгоценное — по — штабному ратное — и не менее важное следовательское время.
— Михайло Игоревич, а фуражку зазорно снять?
Фуражка летит на корзины в дальнем хозяйственном углу кухонно — обеденной залы.
— Вешалка есть на то.
Проигнорировано.
— Где все?
— Скоро придут, милок. Дед в столярке, мать с девочками в лесу, отец спит в машине. Устал наш старший воробей.
— Почему в машине? Почему он воробей?
— Ему запах бензина стал родней хаты. А воробьём он для меня будет всегда. Когда был пострелёнком, то был воробьём. Если хорош и слушается мамку — а то было давненько — то воробушек. А бывает и воробьищем, когда изворотлив и сметлив в свою пользу. А сейчас он стал таков. Настроение у него меняется принципиально — как запах с болот и жилой округи в переменчиво ветреный день.
— А мне тоже нравится запах бензина. Особенно в смеси с сеном — соломой. А отец, случаем, не закурил ли бесповоротно?
Михейша, не в пример дедуле, знает, что бабуля «сильно нередко» покуривает, балуется в Новый год и в английское Рождество сигарой, а также сыплет в нос табак бразильских плантаций.
