Таковое лондонское черно — белое издание в четырёх огромных томах имелось в дедовой библиотеке. А появилось оно в обобщённой коллекции благодаря бабке, которой это издание подарил какой — то бердфордский почитатель — претендент на руку и сердце Авдотьи Никифоровны, пребывающей тогда в девичестве.
А отец почитателя был владельцем книжной университетской лавки, что по адресу Оксфорд, Ландстрит, строение…
Хотя, точный адрес знать вовсе не обязательно: проверки пойдут, подкопы… побегут читатели в Оксфорд под обаянием правдивых бабкиных пересказов.
Оп — па! Уже побежали!
— Что ж тогда остальные королевы все так пышны и многоступенчаты, как праздничный торт на траурном выносе? На каждом торчке по бриллианту. Все они без вкуса? Портные и кружевницы у них такие неграмотные?
Сквозь историческую правду чувствуется оправдание себя.
— Сороки завсегда берут всё то, что плохо лежит, — поправляет маменька, — а наш Михейша — ковырятель и разгибатель местных железок, каких ещё поискать. Золотинки с конфеток — так ни одной не выбросит. Съедает нутро, и раскладывает обёртки по цвету и величине, как хорошенькая, но глупая девочка. Потом разглаживает ногтем наитщательнейшим образом. Всё в свой дом, к человечишкам своим. Хозяйственый мальчик!
Посмеивается, хозяйничая у печи, мама.
Она вторая, после бабушки, начальница трёх чугунов, когорты сковородок и полчищ кастрюль.
— Да ладно, мамуся, — сердится оставшийся в одиночестве беззащитный мужчина.
— Теперь у меня на шее, стало быть, не ожерелья, а челюсти без зубов; я того страхолюда больше не надеваю. Не броши, а подсолнухи без семечек. Михейша нас с бабушкой форменно раздел.
Девочки внимательно и недоверчиво посмотрели на мамусю с бабушкой: нет, не похоже, что они в прозрачном наряде короля. Всё прикрыто по чести.
Теперь смеются все.
— Мы знаем, всё знаем, мамуся! — прыгают и покатываются, хлопая в ладоши, девчачьи сорванцы, лялечки безмозглые. — Ты нам рассказывала, как Михейша сушёные апельсины со стеклянными блёстками разгрыз, и к лекарю оттого попал. А они были фальшивыми игрушками для ёлки. А ещё он орехи еловые в Новый Год колол.
— Грецкие!
— Ну, и понравились тебе греческие орехи?
— Гнилые они все! И зелёные внутри. Сущий порошок. Яд! А расщеплял… так то для того, чтобы узнать степень гнилости и вреда от ядер.
— А мы знаем. И что позеленелые внутри — тоже знаем. А ты не знал разве?
— Мелкота, а туда же, — ругается Михейша. — Если бы я тогда не расщеплял, то и вы бы не знали. Я — перворасщеплятель, поняли?! — И стучит ладошами по коленям. Для страха.
— Кыш, копейки, кыш! Подружки — завирушки! — И медленно, с нагнетанием утробно нарастающего звука: «Сегодня… ночью… к вам придёт… кто — то мохнаты — ы–ый, судить вас будет… и за враньё… Что бывает за враньё, а? ЗА — Б–Е — Е–РЁТ!!! — вот что!»
В следующих междометьях умело сливаются и вой зверя, и утробное блеянье бедных, скушанных прожорливой тварью козлят.
Девчонки съёжились, притихли, пожирают Михейшу расширенными зеницами.
— Ну, несмышлёныши, кто придёт, догадываетесь?
— Серый Аука придёт! — пищат враз догадливые милые сестрицы, — не надо нам волчищи. Мы не козлятки. Веди его к себе в комнату и целуйся, если он тебе нравится.
— А вам слабо поцеловать волчишку? А вдруг в нем распригожий принц спрятался?
Девочки задумались.
— А как нам знать, что в нем принц, а не зверь? На нём не написано, — это Ленуся — взрослая умница. Её не поймать на дешёвой дуровщинке.
— Мы всё равно боимся, — кричит меньшая Даша, — сильно боимся! Хоть в нём и принц.
— И принца боимся. Даша — ты маленькая дурочка. Мы ещё маленькие, понятно! Нам рано о прынцах думать. Не пугай нас! Понял!
— Это уже грубо сказано. Вам рано ещё дерзить и перечить! Я для вас всегда буду старшим! — грозится Михейша. — Я вам — будто как генерал, а вы все — как глупые оловянные солдатики!
— А ты тоже оловянный или какой? — Логика у девочек родилась раньше их. — Может, деревянный генерал, Щелкунчик, Пинокка?
— Я золотой и серебряный. У меня кулачища, сабля, пышные погоны… с аксельбантами… И тюрьма для вас по моему прожекту строится. Вот так — то! — Михейша по — серьёзному решил отколошматить девчонок.
— А мы всё равно папке расскажем. И про тюрьму… (надо же, — поверили!) и про апельсины твои. Ты их попортил! А папенька не знает.
Обстановка накаляется. И опять Михейша под обстрелом младших сестёр.
— Это правда, правда! Маменька сказывала про апельсины и про золотинки. Мы сами видели общие золотинки в ЕГО коробках… (с чего это михейшины золотинки становятся общими?) …правда, мамочка? Накажи Михейшу.
Это Олюшка. Она чуть старше Даши, но умеет рассуждать по — взрослому и, не в пример сестре, умеет развязывать хитроумные узлы на картонных Михейшиных ларцах… размером с треть царства.
— А секретики твои мы во дворе раскопали, и всё про них теперь знаем! Один у дальнего венца, а другой… А хочешь, мы сейчас побежим и их растопчем?
8
Вот так сильно любят Михейшу младшие сестрицы. Каждый горазд уколоть и вспомнить насмешливый факт. Будто ничего хорошего в их жизни с участием брата не было.
