В точности повторяющая степень любовной неумытости, Катька обожала такого же негигиеничного Николку и особенно любила вставлять в свой рот (чисто для смеха) тот живой предмет огурец, какого у девочек сроду быть не может в их огородах.
Катька местных коров знала наизусть, и ей не составляло труда запускать на территорию «своих», а чужих приветствовать злобными ругательствами и нещадным хлестаньем:
Ворота запирались на кривую и гладкую от старости оглоблю, вставляемую в ржавые скобы, завёрнутые в безобразные, насильнические, кузнецовые кривули.
Катьке наплевать на маленького, благоухающего цветочным мылом, напрочь без пастушьих навыков и по уши влюблённого в неё Михейшу.
Чтобы привлечь Катьку в свои любовные сети, Михейша на время заделался клоуном; и как — то — внутриполовым слухом — решив ускорить процесс, принялся любезничать, приносить и класть на забор ромашки; и выделывал перед любовницей такие увражи, какие только смог сплагиатничать с виденного в ближнестоличном шапито.
Катька по Михейшиному плану рано или поздно должна была сдаться, переодеться в блестящее розовое трико девочки — канатоходки и удрать с ловким трюкачом за границу.
Было большое «но»: папа её — пьяница и дед — подлец, по мнению Михейши не давали Катьке добра на замужество: видимо, у них тупо не хватало денег или лишней коровы на свадьбу с ним.
— Ах, дак ты, кажись, клоуном заделался? — строго спросила Катька прилипчивого молодого человека, на время спрыгнув с ворот и перестав лузгать семечки.
— Ес! Я клоун! А по — итальянски паяц.
— Ага, — и сплюнула шкорлупку.
Обрадованный похвалой Михейша встал с ног на руки, потом качнулся в сторону и изобразил один оборот колеса.
Катьке колесо однозначно не понравилось. Сбоку оно походило на изуродованную кувалдой букву «Х», а требовалось чёткое и круглое как арена цирка «О».
Катька вытащила оглоблю из ворот, уронила тяжеловатый конец, поволочила его кругами по вонючей и истоптанной коровами трещиноватой корке из грязи с навозом. Набрав скорость, ужасная хабазина взлетела в воздух и ринулась в сторону Михейши.
Михейша в первый раз увернулся, совершив великолепной изворотливости фигуру. Но второй удар пришёлся точно. Жердина на мгновение приляпала потную Михейшину рубаху к тонкому его стану, и тут же, словно отработанное чугунное ядро, не вертясь и не грозя взбрыком огня, безжизненно упала наземь.
— А теперь ты тоже клоун? — спросила удовлетворённая Катька, — надсмехайся ещё. Скаламбурь чего. А я послушаю. Может рассмешусь. А лучше рассержусь.
Катька принялась устанавливать употреблённый дрын в приспособленное место, прикидывая и сожалея, что замах получился излишне слабым: клоунов обычно отоваривают крепче.
Михейшиной спине стало неприятно. Смеяться и повторять колёсный опыт вовсе не хотелось.
— Ты просто деревенская дура, и никто более, — сказал он не торопясь, встрепенувшись от удара и поёживая тело.
При этом он глубокомысленно успел изобразить среди редких коровьих лепёшек какой — то одному ему известный рисунок: то ли символ мести, то ли крест умершей любви:
— Я с тобой купаться не пойду.
— Очень надо. Ты мне зарабатывать мешаешь, — зло отвечала Катька, запуская руку в полуоторванный карман за порцией семечек, — купайся один. Может, потонешь.
Тонуть Михейша не собирался оттого, что видел раз утопленника с согнутой в колене чёрной ногой, с которой кусками отваливалась вонючая плоть, и приятного в этом ничего не было.
Тем не менее, у Михейши была кличка «моряк с печки бряк». Это почётное звание Михейша заработал абсолютно честно от тёти Люси и дяди Юрия, нередко пребывающих в Джорке на каникулах. Нередко — чисто для компанейского отдыха — они брали с собой шустрого молодого человека, его сестру и прочих двоюродных молокососов.
И в речушку Кисловку, и в дальний омут на повороте, и с берега, и с лодки, малой Михейша бросался с проворностью тюленьего детёныша. Погружался он с головой, потом выныривал, бестолково мельтеша и шлёпая руками по воде, вызывая фонтаны брызг, но никак не поступательное движение. Больше всего это походило на деревенский стиль «собачий толчок», а если по — заграничному, то «баттерфляй» с обнажением заднерозовых пятаков.
Михейша подбежал к Катьке. Подобно Николке вздёрнул край сарафана, оголив её грязные коленки и ноги до самого стыдного места. От познавательного ляпсуса на мгновение обомлел. Но тут же, уразумев степень грядущей опасности, всунул меж ног коня, которого отпускал только лишь для проведения цирковой манипуляции, и поскакал по дороге зигзагами, оставляя за собой в пыли тонкую кривую линию.
Катька взвизгнула и, не медля ни секунды, соскочила с жерди. Кошачьими прыжками погналась за галопирующим всадником.
