Михейша, тронутый любовью, увлечённый серьёзным искусством чистописания, занятый разгадками не созданных ещё преступлений, не очень любил, пусть и созидательные, но зато менее романтические, чем его политзанятия, деревенские и строительные дела.
— Если бы замок наш строился средневековым, то да, — сказал он, посерьёзнев лицом, — если б из кирпича, а не из деревяшек, то вдвойне. Я тоже бы подключился бы летом к реконструкции, или, хотя бы, поинтересовался в детстве. Хотя… когда я осознал, — дом — то уж был готов. Так ведь?
— Так — то так…
— А дом… что дом? Ну, большой, ну бревенчатый, пусть только сверху. Тёплый, удобный. Это всё! Парфеноном и графским замком тут ни на цистерий не пахнет. Интерьер не в счёт. Он годами сам складывался.
Тут он оговорился, толком не подумав, не осознав некабачную солидность разговора, и совершенно не зная платёжных ведомостей дедов и прадедов.
— Само собой ничего не слагается, — глубокомысленное, но скользящее по крутому ледяному извозу, бабкино замечание. — Это от опыта живота нашего, Михейша Игоревич. Люди своими руками всего достигают, внучек мой дорогой. Бог только сверху поглядывает и может советом помочь. Хотя его тоже надо уметь услышать. Он нас испытывает, а мы должны понять: в чём именно. Сделай себе на это зарубку памяти. Постарайся, иначе все наши нравоучения прахом пойдут. И смысл нашей жизни с мамкой и дедами твоими, и с отцом твоим… полупутячим, — прости меня, господи, — бабка тут перекрестилась, — будет напрасным.
Внучку уже надоела правда жизни. Он ещё не прошёл до конца курс романтики, бережно, но так непредусмотрительно обеспечиваемый старшим поколением.
— У тебя сказки да истории лучше получаются, — намеренно врёт Михейша, останавливая подробные и жизнеучительные бабушкины излияния.
— Эх, внучек.
Снова глубокий вздох, и слов уже нету на полностью непутёвого Михейшу.
— Бабушка, родимая, милая, ты не обижайся. Я тебя пуще всех ЛУБУ. — Улыбка с намёком беглой слезы.
Это слово из детства, закреплённое в семье на века. После молокососного периода Михейшиной жизни все друг друга не любят, а ЛУБУТ, или ЛУБЛЯТ.
Михейша приткнулся к бабке, обнял. Родной запах! Хорошая, славная у Михейши бабка. Не толстая, не тонкая. Умная и душевная. Лучше всех бабок на свете!
— Эх, Михейша, Михейша. Не лупили тебя ещё бытейские розги. Не впивались в твой лоб мученические шипы.
— Бабуль, только Христа сюда не приплетай!
Не хватало ещё Михейше шипов. Хотя…
— Как права бабка, — подумалось ему, — неужто без шипов в жизни никак нельзя? Неужели нельзя жизнь рассчитать и вычленить лишнее так, чтобы обойти все предусмотренные судьбой проклятия и лишние испытания, вызванные собственной глупостью и отступлением от правил благочестия?
А это у него уже случилось. Пора с этим кончать…
А куда только деть внутреннюю, неуправляемую умом и трезвым расчётом страсть?
И нет на это ответа у молодого человека.
2
Бабуля неплохо изучила историю и природу Джорского (теперь с приставкой «нью») края. Заставляла нерадивых школяров писывать и переписывать сочинения на эту тему. Сохраняла для потомков лучшие. Вот и сейчас читает одно.
«…Имеются редкие баньки на берегах, трещиноватые навесы над колодцами и над воротами, врезанными от бедности даже не в каждую ограду. Хлам продолжает громоздиться вековыми слоями вдоль дорог, перекопанных пожизненно одинаковыми хавроньями. Нерушимый, державный мусор лежит по огородам и даже в присутственных местах…»
— Гоголем и Пушкиным отдаёт, но славно пишет, сучончик мой. Пятнадцать лет внуку, а бабку оббежал со всех сторон. А державным мусор не бывает. Это наше приобретение, а не государево.
Это Михейшино сочинение, написанное шестым пальцем — вечным пером. Сам Михейша про эту писанину давно забыл. А бабка хранит. На предание похоже по её разумению. Слог приглажен. Лишние запятые бросаются в глаз. Михейша в запятых просто гранд — мастер. Но, в основном, правдиво. Приукрашено чуток. Но, это само собой разумеется: молодость склонна любую петрушку кучерявить сильнее обычного.
«…И всё это вместе выглядит как некое поспешное убежище от холода, от дождей и снегов, выполненное первоначально беглыми каторжниками, а потом умеренно разросшееся и превратившееся с годами в оседлые берложища то ли несчастных бедняков, то ли самых последних бездельников — лодырей и презренных пропойц.
Слабый дымок от рыбацких костров тянется от речек, от озёр и смешивается с запахом полудеревни. Щепа от вечного строительного благоустройства и разнообразнейший природный сор маскируется ветром — метельщиком в углах.
Лопухами заросли аллеи, слежались хвоя и листья на главном грунтовом прошпекте имени Бернандини. И откуда только это пышное имя — неужто губернатор, имеющий редкое четырёхугольно раскроенное пальто с почиканным наискось задом, будто встретившимся с пьяными ножницами, дружен с голландскими и итальянскими принцами?»
— А вот тут губернатор бы обиделся. — Авдотья переворачивает лист.
