У той подгибаются ноги с удара, и она почти что падает. Но это волнует её меньше всего: «А — а–а! Осторожней! Господи, Михейша! Кобыл ты бешеный! У меня кудри, а ты…»
— Кудри, ногти, ушки — ещё лошадиной мазью намажься! Вон её за оградой сколько. Революция, Ленка, революция! Понимаешь! — Орёт наиредкостно, громоподобно взрослый, возбуждённый Михейша. Будто кусок от мухомора отжевал. Вот дурачило — то!
— Пошли со мной! Ленка — а, сеструха, дорогая! Вытирай нос. С него сметана каплет. Пошли, слышишь! Это тебе не то, что яблоками бросаться!
Но, Ленка не только фруктами кидалась. Ленка по поводу очерёдности в мытье полов и раздела территории ещё совсем недавно могла так отмутузить братика подушками, что мало не покажется.
Но, время шло. Лет с пятнадцати уже ловкость Михейши в прыжках по кроватям и уродство его боевых африканских танцев стали возобладать над Ленкиным французским искусством изящного подушечного фехтования.
***
В Ленке поселилась любовь. Даже во время шевеления мокрыми тряпками и задумчивого вращения их в ведре Ленка размышляла уже не о чистоте досок и не о шикарных трещинах, в которые было затыкано много мелкого и интереснейшего добра, ранее просто замедляющего процесс.
Теперь она думала о милых глазах молодого поручика, с какой — то стати ставшего навещать с определённого лета нескромный, великобарский снаружи, но такой уютный, страннодеревенский, гостеприимный изнутри Полиевктовский Дом с его главным теперь живым украшением — Ленкой, обуреваемой прекрасной и лихой напастью любви.
Весенней кошкой стала Ленка, а не скромной девицей на выданье. Башку крутит от переизбытка чувств. Подпирают девичью одёжку бугры. Так подпирают, что даже про бомбовые развлечения на пару минут забыла.
***
Прокатила в февральские дни революция — в обеих столицах. Ожила радостью надежды слабая русская буржуазия. Вдохнула разок полной грудью совсем уж наивная интеллигентщина. Службы уж собрались рядиться в новые одёжки. Но, временное правительство, занятое более серьёзными общегосударственными и в перерывах — ратными делами, про это толком ещё не думало. Собралось оно раздеть солдатчину, допустив в армию демократию и хаос.
Озверел, оторвав головы от конвейера, рабочий класс.
Замученная войной солдатня запросто браталась с извечными немецкими псами, и со своими, оставленными дома односельчанами и горемыками — рабочими, заготавливающими пули — дуры, смачные обмотки, башмаки — подковы, дула, колёса и порох, защищёнными от войны законной бронью.
Гордые и смелые матросы подружились с колючешинельными двух — трёхгодичными серыми мышами — бывшими трудящимися, привлечёнными на службу милостью жребия. И принялись все эти лица дружною гурьбой творить уродливую новую историю.
А жребием, кстати сказать, случалось, бывала обычная медная монета, кидаемая избранными поверщиками у призывного стола. Где жребий — там слёзы невест и рыданья матерей, лишающихся на время, а то и навсегда, вторых и даже третьих кормильцев.
В доброй старой доантантовской Англии было проще. Там рассчитывали на дуровщину, и придумали фокус с шиллингом на дне кружки. Наших на такой королевской мякине не проведёшь!
— Будем бесплатно давить своих клопов!
Скоро, скоро отыграются на генералах все их призывные компании. Неохота заранее пугать, но, судя по развитию событий, веет уже издали разливом багровых рек, и окружать эти фантастические потоки будут далеко не кисельные берега.
— О — у–у! То ли в трубе, то ли в космосе. Слышны даже взрослому, но наивному, глупому, потешному Михейше предродовые стоны уродливого ненастья!
***
Все эти перечисленные нешуточные дела и чудные дружбы происходили покамест слишком далеко отсюда.
Февральская революция дошла до Джорки хилым столичным первомартовским отзвуком, будто эхом от клёкота больной, но хищно разевающей клюв птицы. И на изумление гладко: не было ни крови, ни резни. Обошлось без избиения полицейских, без товарищеского пожурения директоров, мастеров и главных инженеров. И наоборот: рабочих не трогали, подмастерьев перестало гнобить начальство.
Словом: пострадавших не было.
Казалось: наконец — то всё изменится по — честному.
Похоже: этой революцией довольны были все.
***
Всего один раз и в одну только сторону прошлась по студёной мартовской слякоти здешняя поселковая и шахтовая толпа в четыре сотни душ от разного сословия, изображая подобие демонстрации и показывая тем самым согласие с мирным демократическим преобразованием.
Одним из первых шмыгнул в толпу одичавший свинский воспитатель — отставной полковник Макар Алексеевич Нещадный — Фритьофф.
Пнув в доску загона и отпустив воспитанников со двора на праздник, сказал он нелепейшую для непосвящённых фразу: «Можно, наконец — то, ура хрюком прохрюнчать».
Михейша с Охоломоном Иванычем, одетым на этот раз в штатское пальто с непритязательной шапчонкой, важно проследовали параллельно с шатко вихляющей колонной. Охоломон что — то нашёптывал на ухо Михейше. Учил жизни и заодно предупреждал — что надобно делать, если толпа поведёт себя некрасиво.
