Мальчику приснилась змея. Зрачки – вселенский мрак, зубы – сверкающие кинжалы. Тёмная молния, пружина, выстрелившая в него, застывшая в дюйме от лица. Влажный горячий упругий язык ударил в переносицу. Дыхание ада. Огромная тварь, страшная до… Ну! Нет же!.. Уже расслабившись, вместо облегчения он почувствовал досаду и злость. Опять прятать простыню, дрожать и краснеть, застирывая её вонючим едким мылом в общей душевой в полдник, отказавшись от миндального печенья с молоком. Когда всех заставят спать, тащить тяжёлое и холодное полотно назад в спальню, сушить своим теплом, обмотав вокруг тела. Почему с ним такое, когда страшно?.. О, чёрт! А когда не страшно? Лучше что ли? Вот если во время службы прищурить глаза (или нет, один совсем закрыть, а подглядывать только вторым), то сквозь густые ресницы, когда мир слегка изменится и расплывётся, священник станет уродливым покойником, типа чудовищного существа из фильма «Франкенштейн»: раскромсанная в шрамах голова отрывается от низкорослого тельца в золочёной казуле(2) и плывёт над паствой. А глаз, белый, мёртвый, закатывается в глазнице. Рот с жёлтыми по-лошадиному длинными зубами. Лысый, и бурые старческие пятна на коже. А мадам Корвин поёт псалмы: «Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы; перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его». И детские голоса вторят, и Том тянет красиво, протяжно: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем; язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень»(3). Сейчас-сейчас потеряет госпожа директриса свой жиденький трясущийся второй подбородок и… оп! – переместим его к статуе Кающейся Магдалины (на рубенсовском «Пире в доме Фарисея» грешница без покрывала, оставляющего на виду лишь глаза и бледные щёки куда как пригляднее… Видел Том открытку у старших мальчишек – впервые задумался над тем, что все библейские персонажи были живыми людьми… испытывали голод, страх, ходили по нужде…). Та-а-ак, точненько пышнобёдрой раскаявшейся блуднице между ног. Смешно: святая с мошонкой, но без крантика. Фу, детские слова, которыми заставляют называть части тела. Член! Вот сказал почти вслух! Член! И в церкви! «А что… я ничего не боюсь! И никого!» Только снов… И, пожалуй, того странного господина, который принёс письмо из спецшколы и рассказывал странные вещи. Рассказывал и показывал странное. То, что сам Том давно мечтал научиться делать, и даже немножко сам умел. А голос у мистера был такой добрый, что просто утопиться в нём хотелось. Нырнуть и не дышать. «Пусть он за меня и дышит, и решает… Нет! Не хочу!» Что-то шептал то ли про императора, то ли про крышу двухэтажного автобуса(4), шевеля серебряной бородой, заплетённой в косу. Так и разбирало прилепить на её кончик сиреневый бант. Тот, что Тому отдала Марселина, самая красивая девочка, танцевавшая с Бизоном Джи на рождественском балу. Все, и даже учителя, пялились на её выступавшие над вырезом нарядного платья буфера, Бизон только краснел и сглатывал, а Том подошёл и, взглянув в насмешливые, подведённые краской, как у взрослой, глаза королевы бала, тихо приказал: «Ленту свою дай!» И девушка, неблагородно икнув, послушно выдрала из чёлки заколку с бантом, вложила ему в руку. И не выпускала своих нежных пальцев с ярко-розовыми ноготками до тех пор, пока над ухом Тома на зарычал Бизон и не отвесил карасику громкую оплеуху… Через месяц Бизон увидел в библиотеке змею. Вот тупоголовый! Том, прислонившись к шаткому стеллажу, невыразительным тоном прочитал верзиле короткую герпетологическую лекцию: «Укус внутриматерикового австралийского тайпана способен убить человека уже через двадцать минут. Для сравнения, укус следующих по опасности яда змей убивает приблизительно через сутки. Яд оказывает нервно-паралитическое и коагулопатическое действие. Первое блокирует работу мышц, в том числе и дыхательной мускулатуры. Второе действие изменяет свертываемость крови. Вообще-то, это тихая и мирная змея и на человека нападает только для самозащиты»… Бизон орал так, что сбежались почти все старшеклассники. А он, дебил, без штанов стоит, причиндалиной пунцовой трясёт и орёт, что молокосос Реддл его загипнотизировал. Реддл, ублюдочный засса… На этом слове Джи поперхнулся и замолчал на неделю… А тот серебристобородый старик очень страшный! Ему так хочется верить, до слёз, до молитв перед распятием! Верить, иначе он, Том, со всеми его необычными способностями и тайной властью — просто сумасшедший, дебил, а это верная психушка, уколы, слюни, размазывание своих испражнений по стенам. Видел он тех больных, о которых заботится королева… Но как же всё-таки страшно. Директор э-э-э… Дамблдор? Он сильнее, сразу видно, он знает, что говорит. И не старик совсем, крепкий, белозубый, улыбка лукавая, взгляд лучистый. Морозом по позвоночнику и куда-то в живот… Как стыдно бояться!.. Обыграть его? Как? Запутать в снах. Сны – единственное, чем приютский мальчишка владеет безраздельно. Даже собственная душа не принадлежит ему. Кому тогда? Богу? О! Бог – это любовь… Слышали сто раз, миллиард миллиардов. А где был тот Бог, когда несчастная Меропа корчилась в крови, выдавливая недоношенного синюшного младенца из своего чрева? Почему он не дал ей хотя бы услышать первый крик малыша, а ему попробовать вкус материнского молока? Любовь? Том умел любить. Когда-то. В детстве. Умел и хотел. Как он любил ту беленькую Лайзу, курчавую красотку, на которой собирался жениться года в четыре!.. У неё были восхитительные голубые глаза, длиннющие рыжие ресницы и широкая юбочка в клеточку. Которую так увлекательно было задирать, снимать девчонке белые трусики и сравнивать своего петушка с тем безобразием, что творилось между её цыплячьих ног. А потом его невесту отправили в школу для девочек, а ему за неподобающие ор и слёзы, за брыкание и попытки сбежать за любимой пришлось неделю стоять на горохе перед репродукцией Святого Казимира. Но Том не разуверился в любви. Не так сразу. Он любил, как же он любил своего мышонка, пойманного в бумажный кулёк и выкормленного остатками полднечного печенья. Глазки-бисеринки, крошечные ушки, умненький и понятливый дружочек. Сдох, окаянный, покрылся отвратительными пятнами, гноем и окочурился! А Том ведь просил Боженьку не забирать…
