– Всё куда проще, – снова вздохнул лесной бог. – Жизнь имеет лишь один смысл – жить дальше, а вот то, как эту жизнь прожить, уже решает человек. Бессмертие может прийти, ежели твоя кровь продолжит жить после тебя. Ежели ты поможешь встать на ноги своим детям, внукам, правнукам. Ежели ты деяниями своими позволишь им жить лучше, или просто жить, вот для этого можно даже хоть в бой не на жизнь, а насмерть, хоть в пламя, хоть на край света.
– Я не могу дальше жить, – взвизгнул парень.
– А пошто так? Неужели из-за девки? – почти тепло заговорил Яробор, узнавая старую как мир историю.
– Я… я… а это…
– Не слышу.
– Я с ней в сети три месяца назад познакомился. Я как дурак влюбился. Потом в реале три раза ходили в кафе. Я всем хвастался, какая у меня классная девчонка. Мы даже целовались. А это такой пацан оказался. С грудью. Трап. Надо мной теперь все смеются, они мои вещи в универе выкидывают в сортир. Клей-момент на стул льют и за шиворот. Я так больше не могу.
– Парень? С сиськами? – опешил древний бог, не представляя такого зрелища, – Ну, тогда да, позора не оберёшься. Но ведь от позора можно и схорониться.
– Где? Там всем расскажут, и будет всё по новой.
– Где-где. Да хоть в лесу.
– Ты издеваешься?
Яробор поглядел на этого недоросля, а потом встал. Надоело его уговаривать. Дьяк нужен, с новшествами разобраться и совладать, да другого недосуг искать.
– Ты обдумай всё, пока падаешь, – произнёс Яробор, делая шаг ближе к отроку.
– Что? – не понимая, переспросил тот.
Яробор вздохнул в очередной раз и хлопнул парня по спине. Тот с истошным криком сорвался вниз, так что оставалось его только взглядом спровадить. А стоящая под окнами берёза послушно подставила под падающее тело ветви, смягчая полёт, да трава вспучилась не хуже толстой овечьей шкуры, принимая удар.
– Жив, хороняка, – усмехнулся Яробор, – целёхонек.
Позади кто-то захлебнулся стоном навзрыд. Яробор повернул голову, а там, в окружении мужиков стояла немолодая уже баба. Она прижала ладони ко рту и замерла в застывшем плаче, словно не веря, что её сын упал с такой высоты.
– Ты убил его, – наконец выдавила она из себя, – ты убил моего мальчика.
– Что ему сделается, – буркнул Яробор, а потом глянул в окно, где Травма осматривала горемыку. – Он ещё многих обидчиков переживёт. А нет, так поможет уйти раньше. Научу.
– Ты убил его, – всё шептала мать.
– Да жив он. Но если хочешь, можешь молиться за его здравие, – произнёс Яробор во весь голос. – Жизнью не дорожат те, кто смерти никогда не видел. Со мной у него не будет времени на эту дурь. Там он не о смерти будет думать, а о том, как выжить.
– Кому молиться? – тихо спросила женщина трясущимися губами.
– Мне, – ответил лесной бог и спрыгнул вниз.
Яробор сидел на лавке в красном углу на своём хозяйском месте, наблюдая, как при свете лучины возится за столом, особливо для этого дела поставленным, новоявленный дьяк Андрюша. Пухлый парень был весь исцарапан после своего падения с высоты восьми с небольшим саженей, что не прошло для него даром. Он и сейчас ёрзал на лавочке, потирая временами ушибленное гузно-ягодицы. Парень боязливо озирался на хозяина терема, протягивая к хитрому коробу медные жилы, обёрнутые той же самой шкурой, из которой были сделаны те яркие наручи. Он называл их проводами.
Андрюша долго и придирчиво вглядывался в этот короб, наполненный непонятным медным литьём и ветряными колёсами. Он назвал это цифровыми технологиями. Яробор с его слов не сразу понял, что сие значит, а потом взаправду нашёл на зелёной дощечке, в омеднённых щелях-прорезях которой крепились всякие премудрости, множество разных цифр и заморских закорючек.
На столе поставили большое чернёное зеркало, то бишь мо-ни-тор, и доску с буквицами. Там же валялась полукруглая вещица, обозванная почему-то крысой.
На чудо новоявленное глазела Лугоша. Она отодвинула ку́тную занавесь и, поджав ноги, сидела на лавке, распираемая любопытством в бабьем ку́те, в коем часто ночевала. Ручейница надела на себя сарафан синий, как цвет незабудки, и белоснежную рубаху. На шее висели малахитовые бусы, а в длинную косу она вплела алую шёлковую ленту. Но что примечательно, кроссовки она не сняла. По ноге впору пришлись они ей, да по сердцу.
Из поддувала печи вынырнули три мордочки анчуток, непрестанно шевелящие усами. На пороге терема в двери сидел старый бер, медленно шевеля челюстью и пережёвывая ревень, который очень любил.
