— Бесспорно, — согласился я и зябко поежился. Смотреть при этом старался на башню или под ноги, но не вниз, мимо крыши, и не по сторонам.
— Тогда давай подумаем еще раз. Что есть ангел для Петербурга? — повернувшись ко мне, внезапно спросил Ярик, но спросил с таким выражением, что становилось предельно ясно: ответ ему не требуется.
И все же…
— Ну, — подумал я, радуясь, что можно отвлечься. — Многие ошибочно полагают, будто Пётр Первый именовал город в честь себя. Но это не так. «Санкт-Петербург» — город святого Петра. Святого — в смысле небесного покровителя, апостола Петра, которого Пётр Алексеевич Романов считал своим защитником и сделал покровителем своего творения.
Ярик неожиданно рассмеялся:
— Ну этого ангела, смотрящего на город, ты точно не найдешь. Что дальше?
Какая-то теория у него явно уже имелась, но Ярик вознамерился поучить меня на манер Гусева. Стиснув зубы и стараясь унять тошноту, — оказывается, и на грифоне может укачать! — я терпеливо ждал, пока он наиграется.
— Еще золотой ангел на Петропавловском соборе. Серебряный — на куполе церкви святой Екатерины, которая здесь, на Васильевском. — Я запнулся, потому что действительно не знал наверняка, на Васильевском мы до сих пор или нет.
Полета я не запомнил — было как-то не до видов, тут бы просто выжить. А крыши, чуть горбатые, со ступенчатыми перепадами и побитой рыжеватой ржавчиной кровлей, напоминавшей черствую корку хлеба, — везде были одинаковые.
— И бронзовый. На вершине Александровской колонны.
— Ага, — то ли с насмешкой, то рассеянно отозвался Ярик. — И еще сто пятьдесят вариантов. Барельефы, скульптуры, изображения. Вовек не сыщем. Только зря время потеряем.
— Тогда не знаю, — бросил я раздраженно. Да сколько ж, в самом деле, можно пялиться на собственные ботинки! Я осмелел и поднял голову к горизонту.
Рассвет занимался над городом золотистый и совсем молодой. Румяный, как сказочные молодильные яблочки. Какой-то
Коралловая дымка с яркими нотами охряного и розового висела над крышами, и в воздушных перьях облаков вспыхивал величественно и гордо золоченый шпиль Адмиралтейства. А внизу, среди тротуаров и пешеходных переходов, в человеческом пространстве кофеен и газетных киосков, закусочных и билетных ларьков, магазинов и забегаловок, по-прежнему стелился сонный утренний сумрак.
Я залюбовался.
Возможно, и Ярик, и Гусев, и бабуля, и все остальные из НИИ ГИИС правы: не так уж плохо быть особенным, когда у тебя, например, есть свой личный грифон и возможность вот так легко взбираться на крыши и смотреть на недоступную прочим красоту.
Я не заметил, как мысль покатилась в сторону…
— Ангел? Может, ангел
Ярослав задумался.
— Думаешь, решает количество? — спросил он серьезно, без прежней чуть развязной веселости.
— Нужно же с чего-то начать, — развел я руками.
— Тогда список сокращается до двух мест.
— Почему двух?
— Колоннада Исаакиевского собора и арка Главного штаба Эрмитажа. Крылатая Ника на «Колеснице славы» — тоже ангел. А рядом еще и Александровская колонна — все одна площадь.
— Может, наведаться в ее особняк? — с надеждой спросил я. — Вдруг призрак — или как это правильно у вас называется — Кшесинской все еще там? Может, бабуля не так поняла?
Ярик слушал меня молча, с каким-то странным выражением «спрятанного камня за пазухой». А под конец решил огорошить:
— Тогда у меня для тебя хорошие новости. Мы на месте.
Мы оказались не совсем «на месте», но рядом. Однако понял я это позже.
Ярослав тем временем отчего-то заторопился спуститься с крыши, а оттого нервничал и выглядел раздраженным. Пронзительно свистнув, он подозвал оставленных на нижней площадке грифонов.
В этот раз терпеть экзекуции с залезанием на спину и попутным выдергиванием перьев Эсхил не стал — подцепил клювом за шиворот и легко, точно пушинку, закинул меня на загривок. Я услышал смачный хруст рвущегося капюшона, но предусмотрительно смолчал. Зажмурился и приготовился к головокружительной карусели.
Без сюрпризов не обошлось. Разогнавшись на ровной части крыши, как самолет на взлетной полосе, Эсхил мощно оттолкнулся лапами от карниза и взмыл в воздух. А затем так же резко заложил крылья и, вытянув шею, ушел в стремительное пике.
Желудок вжался в позвоночник, а сердце рухнуло в пятки. Невесомость подхватила тело, в какой-то момент мне почудилось, будто я отрываюсь от спины грифона и лечу один прямиком навстречу голо-бетонному двору.
В паре метров от земли грифон расправил крылья, пронесся вдоль улицы и затормозил в опасной близости от крашеной кирпичной стены одноэтажной пристройки. А потом совершил последнюю подлянку в мой адрес. Наподдав задом, совсем как разъяренный конь, он низко склонил голову к ногам, и я съехал по его шее, словно по скользкой горке, кувыркнулся и кубарем ссыпался на асфальт.
Ярослав хрюкнул, сдерживая смешок.
Я оскорбленно подскочил.
