Уолт попробовал встать… но зад плотно сидел на сидушке. И не собирался отрываться, уж простите за фривольность.
Дерг-дерг.
Кожица немного оттягивается, все.
Дерг-дерг.
Кожа плотно сидит.
Дерг-дерг.
Знаете, что случилось? Славный парень Уолтер, верный друг, преданный товарищ, прилип из-за предварительно разлитого там супер-клея.
Смотрит Уолти вниз. Какой-то чувак подходит. Ручками замахивается, баночку вниз бросает.
ХЕРАК!
Стеклышки в стороны летят, под кабинку попадают. Уолти ножками стеклашки придавил – нравился ему звук стекла давимого ногами. Смотрит – прямо перед ним – ползет кучка муравьев. Пригляделся Уолтер…
А ползут там не муравьи. Ползет там жирный паук. Ножками шерудит, глазками Уолти разглядывает. Уолт пауков ужас как боялся . БАМ! – раздавил паучка. И тут же масса мерзковатых насекомых поползла в штанишки Уолтера.
Паучки скопились в трусах как песок в плавках. Уолт сидит, в немом крике застыл. Пауки стали лезть на ноги. Уолтер трясет ими, паучки падают. Однако белоснежный изысканный унитаз предательски подвел Уолтера. Они стали облеплять его и лезть вверх, к ягодицам. А когда доползли стали вцепляться в них клешнями.
Уолт чувствовал, как их яд жжет его ягодицы. И пока он дергался, пытаясь встать с унитаза, пока мужчина, разбивший банку, медленно уходил прочь, паучки стал забираться по ногам Уолтера. К паху. Ягодицы были искусаны и паучки сжигали кожицу Уолта ядовитыми железами. Кристаллическая струйка стала стекать по белоснежному фарфоровому другу. Пауки под кожу закапываются, мясо есть начинают. Кусочки медленно отрывать. И звук издавать, на подобии – хррррых. Мясо отрывают и едят. А Уолт прыгает, давить их пытается. А они, вместо того, чтобы благополучно умереть, дальше, в мясо зарываются. И струйки крови брызжут на пол, на стены кабинки.
А Уолтер кричит да кричит.
Весь персонал знал, что просидит он там долго, ведь никто не станет готовить, пока не появиться шеф-повар.
«Повар-убийца отправляется в город, детка! И пока он встает и одевает штаны, не уходи далеко, лады…»
Бинг медленно поднялся с испачканного в лютой смеси порошка и вина дивана. Он искал свои штаны. Пропажа их – странная штуку! – стала своего рода традицией. Бинг с присущей поварам хладнокровием рылся в кабинете в поисках брюк. Черная PRADA, синоним, некогда подобранный его женой. Рядом – клетка с дохлой чайкой. Кажись, Бинг оторвал ей голову.
Хаотично растущие волосы придавали Бингу «бесшабашный» вид, а сломанный нос, прямо как у Оуэна Уилсона, напоминал о его прошлом при всяком взгляде в зеркало. Два задних зуба почернели от кариеса, уж простите, шеф-повар, он и есть шеф-повар. Ногти выпирали из пальцев рук и, к сожалению поваров, были изгажены слоновьим калом, любезно предоставленным поставщиком «Жирного зайца». Правое веко прикрывало зеленый глаз Бинга, из-за чего он выглядел старше своих лет – по крайней мере, ровесники обращались к нему на «вы».
Бинг пошерудил под ковром – чистым! – и, стремясь побыстрее выйти из кабинета, дабы избавиться от похмелья, натянул голубые шортики, шортики, некогда принадлежавшие его отцу. Портрет отца висел над входом. Бинг, бывало, разговаривал со своим отцом. Ну, вернее, с его изображением. Плеснет виски, сигарку закурит – пых-пых – на кресло упадет и давай голосить, про жизнь повара рассказывать. Про блюда разных стран. Про омара под соусом Бешамель, про классическую итальянскую пиццу. Но не про мороженое.
Когда Бинг, прогуливаясь по улице, встречал фургоны с мороженым, стоящие на перекрестке и зазывающие веселой музыкой народ, он чувствовал учащенное биение своего сердца, всплеск адреналина. Задыхался, бежал прочь. Ибо каждый раз видел перед собой отца, отлетающего на десять метров при столкновении с фургоном с мороженым.
Настоящая травма. Он не стал бы убирать из меню все виды мороженого. Не стал бы отговаривать встречных детей от употребления кисломолочного продукта. Не стал бы разрушать собственными руками баннеры мороженного. Не стал бы угрожать расправой несущим эти баннеры с той же гордостью, что несли крестные знамя рыцари, дабы освободить Иерусалим от вражеской веры. Не стал бы, в конце концов, ненавидеть мороженое, если бы мороженщик насмерть не сбил его отца. Пять лет тому назад.
Фиг с ними.
Бинг вышел из кабинета в таком виде. Прошел вдоль рядов приспособлений для готовки, вышел на улицу. Там, собрав скопище мух, лежал черный бомж, недавно обкурившийся у входа, начавший приставать хостес. Но, как вы уже поняли, Бинг разобрался. Не сам, разумеется, а с помощью полиции, разрешившей ситуацию через минут тридцать. Бомж, увидев Бинга, прокашлялся и, вскочив на ногу, подбежал к Бингу.
– Бхнг, Маса Бхнг, – его речь было практически не разобрать, – моя рада ты вид.
Бинг прошел мимо. Он шел к своей цели, находившейся в здании напротив.
– Маса Бхнг, Маса, Бхнг, – не унимался бомж, – моя ты любовь. Моя ты помощь.
