Рад терпел два дня. Скрипел зубами, но терпел. На третий, снова не найдя на ристалище своего нерадивого ученика, не выдержал и отправился жаловаться господину.
От господина Стрепета он вышел через четверть часа мрачнее самой черной тучи. К вечеру половина ристалища была завалена искромсанными ивовыми прутьями, которым досталась вся ярость, предназначенная паршивцу Свену. Из тех, кому все дозволено, толку не будет.
Сам Обр этого кипения страстей попросту не заметил. Как и прежде, он с утра пробирался на кухню, прихватывал еды для себя, на конюшне насыпал торбу овса для Змея и исчезал из замка. Впрочем, два-три раза господин Стрепет, полагаясь на быстроту Змея, лично просил отвезти какие-то письма, не в город, а в замок Лаамов да в подгорное сельцо Сетунь-Скрепы, где зазимовала часть княжеского войска.
Но обычно ему никто не мешал. Хоть весь день пропадай, никто слова не скажет.
Конь не знал усталости. Ему такое времяпрепровождение очень даже нравилось. Да и Хорт отошел, поуспокоился. Только корил себя, отчего же не ездил раньше.
На дорогу в город он даже глядеть не хотел. Гонял Змея лесными тропами, а то и вовсе без всяких троп. Притомившись и замерзнув, спешивался, разжигал маленький костерок, засовывал наглую морду жеребца в овсяную торбу. Хорошей травы уже не осталось, а мясо Змей не уважал. Дрова трещали, шипели, избавляясь от налипшего снега, дымок подымался к небу прозрачной сизой струйкой, пах приятно, лесным бродяжим духом.
Иногда Обр и вправду бродил пешком, глядел на следы по первому снегу. Зверья тут было немного, и было оно пуганое, травленое, осторожное. Пару раз издали тоненько доносился охотничий рог. Сам Хорт не охотился. Нужды не было. А охоту для забавы он не понимал.
Очень скоро он отыскал живой лес, чистый сосняк на кручах и предгорных утесах. Тихий, по-зимнему молчаливый, но живой. Обр долго не решался поговорить с этим гордым бором, но, наконец, набрался храбрости и не пожалел. Тягучая смолистая кровь еще струилась, текла по стволам, несмотря на ноябрьский холод. Стремительные белки скользили по веткам, проверяя свои запасы, волки сбивались в стаи, семейство тетеревов устроилось на самой высокой верхушке, негромко обсуждая свои дела.
Повенецкий бор знал, как и для чего жить. Стоял под высоким, но беспросветно серым небом, слушал ветер, ждал бурю. Тихо пел мощным неслышным хором и сам был как песня. Была в нем холодная ясность, тихое мужество и покой.
Над ухом громко фыркнули, и кто-то ткнулся в щеку горячей, пахнущей овсом мордой. Змей знал: если всадник, белый как снег, валяется на спине, разметав руки и слепо уставившись в небо, дело плохо. Всадника своего он ценил безмерно и поэтому сделал все, что мог. Кажется, успел вовремя.
Хорт сел с большим трудом. Ноги тупо ныли. Застывшие руки не желали подниматься. Но ничего. Разошелся. Стряхнул с одежды легкий снежок. Похлопал Змея по шее. Попрыгал, разминаясь. В общем, принялся суетиться и мельтешить, как любой жалкий человечишко. Но прекрасная ясность еще жила в глубине души, не таяла, не отпускала.
В этот день он забрался довольно высоко. В туманной дали, под ровной пеленой слегка подсвеченных невидимым солнцем облаков угадывалось Злое море. Серое, как широко распахнутые глаза Нюськи.
Может, того, съездить к ней, раз так скверно приходится. Для чего же маяться, на стену лезть, землю грызть с горя? Все равно недолго осталось. Значит, и мучить себя ни к чему. Ну, врала она ему, верно. Так все бабы врут. Слабые они, вот и защищаются враньем да хитростью. Ну, таскала при себе волосы этого козла распрекрасного. Только рядом-то с ней никакого козла и в помине не было. В Угорах такого заметили бы. Мимо Угорских девок и баб мышь не проскочит. А после Угоров Нюська все время на глазах была. Не было рядом никакого красавчика. А был он, Обр. Был и всегда будет. Пока жив, конечно. Все-таки, как ни крути, Нюська ему венчанная жена.
Оберон поскреб подбородок, на котором вроде бы собиралась пробиваться щетина, поглядел туда, где небо сходилось с морем. И вправду, что ли, съездить? Помириться напоследок. Купить, может, чего-нибудь. Пирога сладкого или там ленту. Хотя она и без подарка простит. Глупая потому что.
Ну ладно, хочешь не хочешь, а в лесу ночевать не годится. Надо ехать. Тропинку бы вниз какую найти подходящую.
Толковая тропа нашлась очень быстро. Узенькая, петлявшая меж сосен над невысоким, но крутым обрывом. Под обрывом гремел и звенел, бился о свежий лед мелкий, но бурный поток. Хорт подышал на застывшие пальцы, уселся на Змея и двинулся вдоль обрыва, с наслаждением вдыхая запах талой воды, свежего снега, подмерзшей хвои. Змей не спеша переставлял точеные ноги от валуна к валуну, между торчащих корней и снежных надувов – и вдруг вздрогнул, заволновался, прянул ушами.
– Еще чего? – проворчал Обр, но осекся. Далеко, ниже по ручью кричала лошадь, кричала хрипло и страшно, как тогда, у Откосов в Усолье.
