– Сколько раз я тебе говорил – оружие чистить надо. Вот уже ржавчина показалась. Дубина ты лесная, неотесанная! Было тебе сказано – не доверяй никому! Ножичек-то тю-тю. Сам отдал.
– Маркушка!
– Заладил: Маркушка, Маркушка. Думаешь, много радости было за тобой ходить, сопли вытирать? Он, видите ли, Хорт, древний род, белая кость. Пупырь на ровном месте! Волчонок поганый. Сколько крови ты мне перепортил! Да и вся твоя родня – вот! – Маркушка чиркнул лезвием ножа по заросшей седой щетиной шее. – Да не трясись. Ты ж Хорт, тебе нельзя! Выпущу я тебя, выпущу. А там уж пеняй на себя.
– Маркушка… – потрясенно пробормотал Обр. Волчьим своим слухом он уловил за дощатой стенкой стук копыт, голоса, нетерпеливое ржание.
– На награду позарился?
– Стало быть, позарился. Мне на старость деньги нужны.
Нету никакой воровской поруки. И у Обра больше никого нет. Только Нюська. Нюська-то пропадет теперь. Хорт прищурился, подобрался. Горевать о Меркушкиной подлости будем потом. Сейчас действовать надо.
Бросаться с голыми руками на вооруженного ножом Маркушку он не мог. Да и в честном бою вряд ли одолел бы. Хотя кто знает… Теперь у него рука…
Старый вор замер, следил за ним неотрывно.
– Ну, выбирай, какого тебя им выдать. Живого или мертвого? Мне без разницы, да и им, по-моему, тоже.
– Вы, дяденька, неправду говорите.
Обр покосился назад. Нюська высунулась из сбившейся в кучу шубы, как мышь из норки.
– Ах ты, еж рогатый! – изумился Маркушка. – А тебе чего надо?
– Никому вы нас не выдали, – тонким хрипловатым голоском поведала девчонка. – Вы же любите его. И страсть как рады, что он живой. Сколько лет ему вместо отца были.
– Тьфу, – сплюнул старый вор, – как есть дура!
– Дура, – согласился Обр, не отрывая глаз от Маркушкиных рук, стараясь предвидеть каждое движение. Удар должен быть один, первый, он же последний. Правая, больная рука старого вора вдруг сжалась, потянула за какую-то веревку. Стукнуло, брякнуло, в лицо резко пахнуло холодом – и, ахнув, Хорт полетел в распахнувшийся прямо под ногами люк. Рухнул головой вперед на промерзший, присыпанный снегом песок, в последний миг успел перекатиться, вскочил, готовый драться, и тут же снова упал, сбитый с ног соскучившимся Змеем.
Утренние сумерки. Пустой берег. Схваченное прибрежной ледяной коркой море. Серый волнистый песок. Шагах в двадцати – развалины высокой стены. Никаких других лошадей и ретивых стражников. Змей, известный сквернавец и ползучий гад, возвышался над Обром в гордом одиночестве.
Прикрикнув на Змея, Обр поднялся на ноги. Сзади и сверху нависал черный борт лежащего почти на боку недостроенного корабля. Прямо над головой на высоте трех саженей тянулся ряд пушечных портов, заткнутых, заколоченных или, как и надлежало по замыслу кораблестроителей, аккуратно прикрытых плотно пригнанными люками. В один из таких люков высунулся Маркушка, стал осторожно спускать Нюську.
– Принимай жену, поскребыш!
Ошарашенный Обр, голова у которого шла кругом то ли от свежего воздуха, то ли от странных Маркушкиных поступков, девчонку все-таки принял. Локтем отпихнул Змея, который живо интересовался всем происходящим. Сверху свалился истрепанный, видавший виды суконный плащ. Следом на песок корявым пыльным пауком соскользнул сам Маркушка. Только теперь, на вольном воздухе, в свете пытающегося проклюнуться дня, Хорт понял, насколько тот постарел, ссохся, съежился. Страшен был старый вор Маркушка, и не было у Оберона человека роднее.
Действовал он, как всегда, быстро. Поддержал Нюську, плотненько завернул ее в плащ, подсадил в седло к совладавшему со Змеем Обру.
– Вырос с весны, – сварливо заметил он, глядя на парня снизу вверх, – в плечах раздался. В родню пошел. Стало быть, так. Езжай вдоль моря, прямо на восход, до Семахинских причалов. Там хорошая дорога наверх будет. Выедешь на тракт – дуй все так же, на восток, до самых Холмов.
– Это где замок Лаамов?
– Замок имеется. Вот чей – знать не знаю. Там, в Холмах, и лекаря найдешь. Ну, прощай, поскребыш! Даст Бог, больше не свидимся.
– Я вернусь, – не очень уверенно пообещал Оберон.
– Вернешься – сам зарежу. Вот этими руками. Беги куда хошь – в Угорье, к свеям или вовсе на юг, за горы. У тебя своя жизнь. Ни я, ни Хорты твои тебе не указ.
– А Корню ты чего скажешь?
– Правду. Для нас ты опасен, и держать тебя тут резону никакого нету. Скажу – сдал тебя. Такие деньги на дороге не валяются. Порешил да и выдал страже, как и хотел с самого начала.
– А ты хотел? – наклонился с седла Обр.
– Хотел. Еще бы! – осклабился Маркушка. – Запомни накрепко: никому не верь. Никому, никогда! Да езжай ты, не стой, не маячь тут. Дубина лесная, неотесанная!
С этими словами он врезал по гладкому крупу Змея, и тот рванулся вперед.
Конь летел вдоль моря, вдоль белой кромки припая[48], о который с шелестом бились свинцовые волны. Ветер дул резкими злыми порывами, швырял крупу пополам с солеными брызгами. Сзади, на западе, вставала стена клубящихся, страшных туч.
