Не успел Хорт оглянуться, как в комнату вломилась целая толпа служанок, а также старшая прачка, вторая стряпуха и сама главная ключница. Приволокли глубокое корыто, бадью с горячей водой, ведра с холодной, полотенце и еще какие-то тряпки. Обра живо выперли за дверь. Он сопротивлялся как мог, но против ключницы, надвигавшейся на него всем своим обширным бюстом, не устоял. Вылетел в коридор и обнаружил там господина Стрепета.
– Не думаешь ли ты, что нам необходимо побеседовать? – поинтересовался тот.
Оберон дернул плечом. Уходить слишком далеко от Нюськи ему не хотелось, но еще меньше хотелось оказаться за воротами замка с больной Нюськой на руках. Поэтому открыто противоречить он не посмел, покорно побрел в кабинет-библиотеку и там, усевшись, против обыкновения, на один из высоких, неудобных стульев, выложил все как есть. Все, о чем не счел нужным рассказывать Маркушке. Умолчал только об истории с князем.
Господин Стрепет слушал очень внимательно, можно сказать, хищно. Иногда переспрашивал, когда что случилось. Даже заметки делал. Под конец смягчился, расслабился и улыбнулся не без приятности.
– Какая романтическая история! Весьма поэтично. Из этого бы вышла прелестная баллада в старинном духе.
– Ну, я пошел? – настойчиво спросил Обр. Про баллады он ничего не знал, чувствовал только, что нужно быть возле несчастной девчонки. Как бы не вздумала помереть по глупости!
– Идем вместе, – любезно предложил хозяин замка. – У меня есть кое-какие снадобья. Старинные рецепты, еще от основателя рода. Впрочем, лекарь, я полагаю, уже там.
Нюська по-прежнему лежала неподвижно, но чисто отмытая, в свежей льняной рубахе, в чепце с оборками, с аккуратно выпростанными поверх одеяла руками. У постели топтался не только лекарь, но еще и брадобрей, приглашенный, как видно, по принципу «ум хорошо, а два лучше».
– Они бы еще коновала позвали, – проворчал Хорт. Но тут к обсуждению присоединился господин Стрепет, и дело пошло поживее. В тонкой руке хозяина замка появился серебряный бокал с горячим ароматным настоем. Каким-то образом им удалось заставить Нюську это проглотить, и Обр, скромно сидевший на сундуке, подумал, что все сделал правильно.
Мело и завывало три дня. Замковый двор покрылся снегом. Занятия на ристалище прекратились. На улицу никто старался не высовываться. Зато слухи множились, как блохи, и расползались, как тараканы. На кухне, в прачечной, в девичьей, в людской без конца обсуждали одно и то же. Мол, господский любимчик Свен притащил в замок неизвестную девицу. Назвал женой, Тоська своими ушами слышала. Только, ключница говорит, кольца-то у нее нет. Кольца нет, а в комнате у него ночует. Тощая, бледная, будто и неживая уже. Ой, страсти! Федор дрова туда носил, сказывает: Свен-то этот сам на полу спит, будто зверь какой, и рычит, как пес. Не то что к девчонке этой подойти, внутрь никого не пускает. Может, он оборотень. Украл где-то девицу, а как полная луна встанет, он ее и того… сожрет.
К концу третьего дня всем уже было ясно: любимчик господина Стрепета на самом деле упырь с повенецкого кладбища. А девица ему нужна, чтобы кровь сосать. Потому и бледная такая. А когда она помрет, он другую выберет. Ту же Тоську.
Мужское население замка в упырей не верило. В казармах и на конюшне все объясняли соображениями высшими, политическими. Свен, молчун себе на уме, похитил девицу из высшей знати, может, из самого княжеского дома и тайком обвенчался с ней, да не просто так, а по приказу господина Стрепета. Тут большая игра идет. Понимать надо!
Сам похититель девиц, он же вампир-убийца, ничего об этом не знал. Стерег Нюськин сон, поил по часам отварами, едва не прирезал замкового лекаря, который попытался заикнуться о том, что случай, мол, безнадежный. Беда в том, что ни лекарь, ни господин Стрепет, ни тем более брадобрей не понимали, что с ней. Горит девица в жару, тает, как свеча, а отчего, почему – неизвестно.
Нюська то спала, то просто лежала в забытьи, водила рукой по одеялу, звала кисоньку. Обр всю крепость перетряхнул в поисках подходящей кисоньки. Но пара солидных котов, обитавших на поварне, и пуховая подушка с лапками и хвостом, принадлежавшая ключнице, бедную кисоньку заменить никак не могли.
Впрочем, отвары господина Стрепета пошли на пользу. На четвертый день поутру Нюська открыла глаза, чистые, ясные, без болезненной поволоки, поглядела осмысленно, попросила хлебушка. Хорт одним духом слетал на поварню, принес белой булочки, молока, малинового варенья в горшочке. За ним прокралась целая толпа девиц в надежде чего-нибудь подглядеть-подслушать. Упыри-упырями, а все-таки страх как любопытно! Обр девиц не заметил. Всю добытую еду утвердил на табурете перед Нюськой, помог сесть повыше, подушку поправил не хуже любой горничной.
Нюська взяла кусок булочки, надкусила, но глядела теперь задумчиво, чуть не со страхом.
– Ты на меня еще сердишься?
– Че? – не понял Хорт. Потом вспомнил, скривился. – Ну я… это… и вправду… Не то чтобы пьяный был, а так… не в себе малость.
