Разобрали по статьям девок, потом привязались к младшему Шатуну, поминая какую-то Дуньку Корягу. Тот отбрехивался, краснел и надувался, но, к изумлению Обра, в драку не лез. В Укрывище после таких слов давно бы уже схватились за ножи, а здесь ничего. Никто даже с места не сдвинулся. Никто не мешал глядеть на бледное пламя, тянувшееся к зеленоватому беззвездному небу, слушать вполуха или не слушать вовсе.
Когда немного стемнело, принялись за байки пострашнее. Выползли на свет Божий и Морской змей, и яма посреди моря, и Лодья мертвых, которую своими глазами видел не то сват, не то брат, не то родной дед рассказчика. Пристали к Обру, не видал ли и он чего, пока носило их Злое море. Хорт отмалчивался. Рваные черные паруса до сих пор кивали ему по ночам. А о том нестерпимо страшном, что мерещилось у мачты, он вообще старался забыть.
Очнувшись от скверных воспоминаний, он услышал, как какой-то мужик из Косых Угоров с основательно разбитой скулой рассказывает, вытаращив глаза и для убедительности помогая себе руками:
– В темном лесу, в подгорной пещере живет Князь-волк, и никто ему не указ. Пути к той пещере никто не знает, не ведает, а кто близко подойдет, гибнет лютой смертью. Есть у того князя сорок сыновей, сорок внуков, сорок правнуков. Днем они спят, а наружу выходят лишь ночью, ибо света дневного боятся. И каждый из них может превращаться в живую тварь: ворона летучего, змея ползучего, черного волка или черного пса. В глухую полночь вылезают они из своей пещеры, и нету от них проходу ни конному, ни пешему. В том краю по дорогам в одиночку не ездят, ночью из дома носу не кажут, собак, и тех не выпускают, скотину в лесу не пасут, все Князя-волка боятся. До того дошло, сказывают, что и дорог там никаких нет. Заросли дороги. Всех губит проклятый волк со своей стаей. Никого не щадит – ни старого, ни малого. Только утром перед восходом возвращаются они в свое Укрывище.
– Куда возвращаются? – вздрогнул Обр.
– Ну, в нору свою, в пещеру подгорную. Сотни раз их выкурить оттуда пытались. И солдаты, и наемники, и народ с дрекольем сходился. Да только назад никто не вернулся. Нет управы на проклятых Хортов.
Обр открыл было рот, но скрепился, стиснул челюсти, уставился в костер, в самую сердцевину горящих углей. Вот, значит, как их честят. Сначала разбойники, а теперь еще и кровопийцы-оборотни. Их, Хортов, три поколения бившихся за своих людей и свою землю!
– Да ладно врать-то, – лениво заметил Устин, – в городе говорят, поймали их всех.
– Верно, – отозвался кто-то. – Братан третьего дня из столицы вернулся, говорит – там на площади пятеро до сих пор висят. Страшные разбойники из Усолья дальнего. Сотни невинных душ у каждого на совести.
– Угу. Наш князь на своей земле разбоя не потерпит.
«Это наша земля!» – без звука, одними губами прошептал Хорт.
– Эй, Лекса, ты же из тех мест?
– Нет! – слишком быстро отозвался, слишком громко крикнул. Надо медленнее, спокойнее. – Я из-под Новой Крепи.
– Так я и говорю, от тех мест недалече. Про Князя-волка слыхал?
– Не, не слыхал. Вранье все это.
– Может, и вранье, – мирно согласился рассказчик, – но врут складно.
Обр сидел очень тихо. Даже глаза закрыл. Под опущенными веками плясала красная пелена. То ли свет костра, то ли неотомщенная кровь убитых и оболганных Хортов.
Он медленно, глубоко вздохнул, поднял сосновую палочку, сунул в огонь и стал глядеть, как пламя ползет по черному дереву все выше и выше, как покрывается сизым налетом, белеет и осыпается пеплом тонкий кончик.
Сзади кто-то пихнул его, уселся рядом, дохнул в ухо пивным перегаром. Обр не глядя слегка отодвинулся.
– От кого бегаешь, парень?
Так. Быстро, горящей веткой в глаз и ходу, ходу! Подальше в лес, в темноту, в безопасность!
Совладав с собой, он осторожно покосился в сторону. Так и есть, снова этот недобитый четвертый наемник.
– Разуй глаза, дядя! Я не бегаю, я сижу. – Обр-Лекса пошевелил палочкой в костре и добавил: – Пить надо меньше.
– А ты не наглей! – наемник снова навалился на Обра плечом, ухватил за подбородок, резко развернул к себе. – Ноздри целы. Уши на месте. Не клейменый. Стало быть, не каторжный.
Хорт поневоле близко заглянул в пустые глаза, отражавшие рыжее пламя, брезгливо вырвался, поднимаясь. Наемник с силой надавил ему на плечо, вынуждая остаться на месте, резко задрал рубаху на спине.
– Не клейменый, но битый. Кто ж это так тебя?
Обр вывернулся, встал, одернул рубаху.
– Дед ума вложил. А отец с братьями добавили.
На этот раз чистая правда не помогла нисколько.
– Ой, врешь, ой, врешь! Родную кровь так никто драть не станет. И машешься ты не по-деревенски. Стало быть, солдатское мясо. От службы бегаешь. Наемник отвалился назад, чем-то очень довольный. – Да ты сознайся, парень. Я тебе не враг. Сам от вербовщиков две ночи в стогу прятался.
– Брось, – с той стороны костра пробубнил Жила, – молод он еще. Таких в службу не берут.
– Ха! А отчего ж тогда у парня спина как терка, будто он каждый день на «кобыле» лежал, правая лопатка палашом разворочена, а под седьмым ребром болт арбалетный наискось прошел?
