Ужин был последним. Кашевар постарался, собрал все остатки: и гречу, и горох, и последние корочки давно заветрившегося сала. Назавтра предстояло вести тоже последний, уже собранный плот по застывающей Мологе в столичный Повенец.
– Мир вам, добрые люди!
Обр, остановившийся на краю светового круга, слегка удивился, увидев два десятка мрачных, перепуганных лиц с приоткрытыми ртами, с запутавшейся в бороде и усах кашей. Чего это они? Вроде поздоровался, сказал все как положено. Вид смирный, оружия на виду не держит.
Больше часа он пролежал в кустах, разглядывая артельную ватагу, сидящую у костра, но ничего опасного не заметил. Обычные смерды-работяги, усталые и оттого спокойные. Нюська начала мерзнуть, ежилась, дышала на руки, и он наконец решился выйти к костру. Получается, зря.
Руки мирных работяг потянулись к топорам, а один выхватил нож и зачем-то принялся вертеть у себя перед носом.
– Хлеб да соль! – вежливо, как велит обычай, продолжал Хорт. Но и это не помогло.
– Ем свой, а ты подальше стой! – скороговоркой отчурался кашевар. Поварешку он держал на отлете, как топор.
– Да стою я, стою, – мирно отозвался Обр, торопливо соображая, что с ним не так. Ну одежа рваная, так какой же ей быть после блужданий по лесу. Ну волосы, с утра безжалостно обрезанные тупым ножом, торчат во все стороны. Так за это не убивают. Неужто и тут его опознали?
– Кто таков?! – рявкнул самый здоровый, в сплавных сапогах, поднимаясь во весь рост и постукивая обухом топора по ладони.
Не опознали. Уже хорошо.
– Заблудились мы, дозвольте погреться.
– Ну и где мы теперь вороного коня возьмем? – сурово спросили у костра.
«Во дают, – подумал Хорт, – либо совсем одичали, либо допились тут до белой горячки».
Самым догадливым оказался кашевар.
– Оборотень? – напрямик спросил он.
– Не…
– Лесовик?
– Ты, дядя, совсем того! – разозлился Обр.
– А ну, перекрестись!
По виду зашевелившихся мужиков Хорт понял, что, если сейчас не перекрестится, в ход пойдут топоры. Торопливо попытался вспомнить, как это делается. Маркушка, помнится, умел креститься, но делал это всегда второпях, будто украдкой.
Обр поднял руку ко лбу, мучительно соображая, что делать дальше. Может, просто нырнуть в темноту, угнать у них плот, как хотел с самого начала, и пусть выбираются как знают. Таких дуботолков учить надо. Только вот беда: плот-то больно велик. Одному никак не справиться.
– Мир вам, добрые люди! – раздалось за спиной.
Ну, конечно, дурочка. Выскользнула из-за плеча, перекрестилась как положено и легкой походкой двинулась к костру, к новым «добрым» людям.
– Дозвольте обогреться, дяденьки.
Жить она боится! А мужиков с топорами в темном лесу не боится, значит?!
– Ух ты, – умилился кашевар, – откуда к нам такая чуда-юда? Мамка-то тебе позволяет с парнями по лесу шляться?
Хорт быстренько повторил ее движения и шагнул следом.
– Брат и сестра мы, – решительно сказал он, чтоб сразу пресечь глупые разговоры, – шли в столицу, у развилки, где старая дорога на север уходит, решили срезать.
– У Крестового камня?
Обр кивнул. Кто его знает, как тот камень называется. Дорогу и развилку он видел только глазами леса.
– И, ясное дело, заблудились, – посочувствовал кашевар.
– Уже две недели в лесу, а то и поболе, – соврал Хорт. На самом деле с тех пор, как они покинули Городище, прошло больше месяца. – Охотник я хороший, так что с голоду не померли.
С этими словами он выволок к костру двух свежепойманных глухарей. Тут уж мужики обрадовались ему как родному. На всех двух птиц, конечно, не хватит, но суп может получиться знатный. От каши и горького сала всех уже воротило.
По этой причине Обра окончательно было решено признать человеком, пустить к костру и позволить подчистить остатки каши. Дали бы и хлебца, но последние сухари приели еще вчера. Хорт ел с осторожностью, понемногу и дурочку толкнул в бок, чтоб сразу не наваливалась.
Широкая Молога плавно несла неуклюжий плот. Тяжелая холодная вода слепо ощупывала песчаные косы, подтопляла заросли бурой после морозов крапивы, над которой торчали сухие зонтики дудника[33]. Еловый лес стоял над низкими берегами темной глухой стеной.
Плот был длинный, рук не хватало, так что Обр ворочал шестом наравне со всеми. Когда же нужды в шесте не было, лежал, уткнувшись лицом в сырые бревна, с головой укрывшись изодранным плащом, и мучился.
«Не уходи, – слышалось ему в плеске воды, в шелесте сухих трав, в колючем шорохе елей, – ты наш, не уходи, останься».
«Я ваш, – шептал последыш Свена в щель между бревнами, когда делалось уж совсем невмоготу, – я ваш, я вернусь, верьте мне». Кожа горела оттого, что день за днем рвались тонкие, тоньше волоса, легче паутинки, невидимые нити, связавшие его с лесом. Болело так, что, казалось, вот-вот покажется кровь.
