В довершение беды он чувствовал себя предателем. Поглядел поутру на обширную вырубку с корявыми пнями, закиданную мертвыми сучьями, на содранный до рыжей глины скат, по которому громадные мачтовые бревна спихивали в воду, на скукожившийся, засохший мох и кусты черники, лишившиеся привычной тени, и возненавидел повенецких плотогонов и лесорубов лютой ненавистью, хотя ничего худого им с Нюськой эти немногословные, заросшие до самых глаз мужики не сделали. Глупых вопросов больше не задавали. Накормили, обогрели, взяли на плот. Дурочка в отплату взялась готовить и мыть котлы. Обр не возражал. Готовить – значит крутиться у костра, горевшего прямо на плоту на широкой глиняной площадке. Все-таки в тепле будет. В последние ночи в лесу она сильно кашляла. Мать-то у нее, небось, от чахотки померла. Как бы худо не было.
Ну вот, размяк, опять о девке думает, о лесе мечтает. Не о дурочке надо заботиться, а рассудить хорошенько, что и как будет в Повенце, кем прикинуться да как добраться до князя.
Пять или шесть дней уплыло мимо плота в густом осеннем тумане, в сыром холоде, под шорканье ледяной шуги[34]. Лес отступил к горизонту, река растекалась все шире, проталкивалась к морю большими и малыми протоками сквозь целые поля высохшего камыша. Берега украсились растрепанными кустами козьей ивы с остатками скрюченной ржавой листвы. К закату седьмого дня морем запахло так ясно, что Обр все всматривался вперед, ждал, когда откроется серая туманная ширь.
Зачем ждал, непонятно. Тоже мне радость – распроклятое Злое море. Но вольный ветер и соленый запах тревожили, не отпускали. И вдруг он увидел корабль. Громадные светлые паруса плыли над бестолковыми кустами, над осенней тоской, над волглым[35]речным туманом, прекрасные, как чужая счастливая жизнь, которой он сроду не видал и никогда не увидит. Нет, не может быть. Хорт вгляделся пристальней – и наваждение исчезло. Корабль обернулся стоящей на холме деревенской церковью. Плот поворачивал, и церковь медленно плыла над рекой. Было видно, как в узких окнах колеблется теплый золотистый свет. Красной точкой теплилась лампадка над входом.
– Ну вот, слава Богу, и прибыли, – заговорили плотогоны. Кое-кто, сняв шапки, перекрестился. – Вот он, столичный город Повенец.
Обр быстренько все сообразил, встряхнулся, освобождаясь от сонного равнодушия, мигнул Нюське, чтоб держалась рядом. Тут его, обругав, пихнули в спину. Пришлось снова взяться за шест. Пора было приставать к берегу, сплошь покрытому штабелями дров, длинных досок, корабельных бревен. Мужики торопились, спешили избавиться от плота до темноты.
Улучив момент, когда плот стал наконец на место и, дрогнув, завяз в густом, в три слоя покрытом опилками иле, Хорт подхватил девчонку под локоть, заставил спрыгнуть на берег и сразу потянул в темную щель между штабелями. Никто их не хватился. Вслед не орали и удерживать не пытались.
Деревянный лабиринт тянулся далеко во все стороны. Обр уже начал думать, что придется тут ночевать. Но все же, проплутав с полчаса, выбрались, наконец, на дорогу. Или на улицу, кто ее разберет. С одной стороны глухие заборы, длинные сараи, все те же бесконечные груды бревен.
С другой – обычные деревенские дома с крылечками, ставенками, щегольскими наличниками. В заборах калиточки, у калиток – лавочки.
Повенец расширялся, рос, поглощал ближайшие деревеньки. От этой только и осталось что одна улица да церковь на пригорке. Хорт поправил на плече почти пустую торбу, соображая, куда податься, и тут Нюська тронула его за рукав.
– Пойдем?
Обр поглядел на церковь, куда тянула его несчастная дурочка.
– Еще чего! У нас денег на ночлег в обрез, а ты – свечки ставить.
– Да я не за этим.
– А зачем? Там ведь жрать не дадут и ночевать не позволят.
– Антоша позволил бы.
– Что, соскучилась? Антоша тебе родной был, а здесь все чужие. Они тебя привечать не обязаны.
Нюська опустила глаза, подышала на замерзшие руки, поплотнее закуталась в плащ.
– Ладно, – покладисто пообещал Хорт, – завтра-послезавтра деньжат раздобуду, тогда и зайдем. А пока надо ночлег искать.
Сказал и бодро двинулся вниз, туда, где чинная деревенская улица упиралась в скопище каких-то сараев и кособоких, явно сляпанных на скорую руку домишек. Вдали, на повороте, словно со дна пруда, наполненного темным, нечистым туманом, подмигивал большой фонарь на длинной жерди.
Нюська покорно засеменила следом, оскальзываясь на комьях замерзшей грязи. Дешевая обувь – лапти, только век у нее недолгий. За пару месяцев совсем истрепались. Жжет и царапает мерзлая земля сквозь дырявые подошвы. Обр приостановился, подставил девчонке локоть, почувствовал, как цепляются за куртку дрожащие пальчики. Боится. Еще бы! В чужом-то городе, да на ночь глядя. Портовая окраина – место не самое спокойное, Хорт и сам опасался, но виду, конечно, не подавал.
Вблизи стало ясно, что им повезло. Неверный свет падал на встопорщенную сухую елку, прибитую под крышей, – знак кабака. Это была большая удача. Где кабак, там, небось, и еда, и на ночлег принимают.
