Даже когда она прочла надпись в первый раз, она показалась ей предзнаменованием горя и вызвала у нее дурные предчувствия. Возможно, он, вопреки всем своим надеждам на лучшее, всегда осознавал, что их пребывание рядом друг с другом не может быть долгим.
Она попыталась запихнуть кольцо в его свободную ладонь, но он тут же сжал ее в кулак, тем самым как бы выражая напоследок свой протест.
«Пожалуйста, возьми его, – сказала она. – Я не могу носить его. Я не могу… вынести этого». Ей мучительно больно было смотреть на его обиженное лицо, и она мысленно обругала себя, удивляясь тому, почему Бог счел необходимым забрать у нее сердце.
Так и не взяв кольцо, Патрик вновь посмотрел на их спящего сына. Она отогнула край бледно-голубой материи – вообще-то это был платок, который когда-то давно ей подарила мать, – и, просунув его кончик сквозь кольцо, быстренько завязала узел. Подняв взгляд на Патрика, который, не скрывая горечи, наблюдал за ее действиями, она невольно потупилась.
– Тебе и в самом деле это совсем не нужно, – сказал он и пошел прочь, не оглядываясь…
Тихий голос Джона Гранта вырвал ее из воспоминаний. И Ленье почему-то показалось, что, пока она молча вспоминала и размышляла, он читал ее мысли.
– Ты расскажешь мне о моем отце? – спросил он, и его голос, по крайней мере в ее ушах, прозвучал как-то по-детски.
– А если расскажу, ты тогда скажешь мне, куда мы направляемся?
– Да, – кивнул он в знак согласия и улыбнулся. – Тогда скажу.
И она приступила к рассказу о Патрике Гранте, решив поведать его сыну все, что ей было известно о нем. Ей пришлось начать с кое-каких эпизодов из собственной жизни, ибо, как она догадалась по какой-то неведомой причине, юноше также было интересно услышать хоть что-нибудь о ней самой. То, что она решилась рассказать свою историю, было более приемлемым для них обоих, чем разговор, состоящий из вопросов и ответов, и, поскольку их лошади скакали рысью, а они сами при этом то приподнимались, то опускались в своих седлах, это задавало и соответствующий ритм повествованию – ритм, который действовал на них успокаивающе.
– Я тоже была воином, – начала она. – Я уверена, что тебя это удивляет. Подумать только – девушка на поле боя! Но это было моим… моим призванием. Думаю, именно так ты мог бы назвать это. Сколько себя помню, я всегда хорошо умела драться. У меня было три старших брата, и они, конечно же, во время своих игр частенько устраивали потасовки. Я принимала участие в их играх и, несмотря на то что была младше и ниже их ростом, вскоре нашла способы побеждать их, причем побеждать довольно легко. Поначалу их даже забавляло, что младшая сестра представляет собой довольно сильного для них противника и что им приходится воспринимать ее всерьез, когда она нападает на них с деревянным мечом или копьем и валит их на землю, но новизна подобной ситуации прошла быстрее, чем проходили синяки, поэтому со временем они попросту перестали включать меня в свои игры. Когда я пожаловалась матери, они сказали ей, что не хотят со мной играть, потому что боятся, что я могу пораниться. Однако мой отец, который, как я давно заметила, наблюдал за этими играми, знал правду. Во время наших детских баталий я никогда не злилась и не жаждала насилия, чего мои братья не понимали. А вот отец понимал. Это было просто… чем-то таким, что я могла делать, причем лучше, чем они, и лучше, чем кто-либо другой. Но именно это и не нравилось мальчишкам. Их задевал тот факт, что мне не нужно было тренироваться, чтобы добиться успеха, и что мне не требовалось долго раздумывать перед тем, как предпринять то или иное действие.
– А твой отец, – спросил Джон Грант, – он был воином?
Ленья замолчала, и Джон Грант тут же пожалел, что перебил ее.
