Если бабка не сосала хлеб, она в основном спала. Вглядываясь в ее худое, ветхое лицо, по которому пробегали обрывки когда-то связных мыслей, он, словно его портал (не тот, где клубятся сетевые одноклеточные, а другой, тайный, известный ему одному), и вправду замкнут на бабку, на ее безумные, из прошлого века россказни, обмирал от нового страха: а вдруг его волшебный портал – куда не входишь, а взмываешь и приходит единственно правильное решение – больше никогда не откроется? Раньше, когда учился в школе, это давалось легко и просто, теперь – с каждым годом – все трудней.
Ночью, сидя за компьютером, он уловил странную вибрацию, идущую сверху, с потолка. Будто кто-то ходит из угла в угол, сбивает его с мысли, не дает сосредоточиться.
Прислушался и вспомнил: как-то раз, давно, еще весной, гигнулись новые наушники. И что самое обидное, не днем, когда все работает (коробка – вот она, в коробке чек, всего-то и дел – добежать до магазина), но нет, вечером, перед самым закрытием. Что называется, выбрали время. Все-таки решил, что надо добежать, попробовать. Пока надевал кроссовки – шнурки, как назло, запутались – когда торопишься, вечная история; услышал: мать кормила бабку, та от чего-то там отказывалась, мать ее уговаривала, а потом немного помолчала и говорит: забыла, мол, сказать, Нина верхняя уехала, квартиру продала и уехала. А бабка: уехала – и черт с ней! Скатертью дорога…
Шаги доносились из бывшей тети-Нининой квартиры. Эти мерные шаги (он наконец понял, на что они похожи: на маятник) вызывали подозрение, как какой-нибудь незнакомый сайт, когда, еще не кликнув, чуешь нутром: сомнительный – и, если все-таки кликаешь, оказываешься прав. (Когда такое случалось, он гордился собой, своим талантом: заранее предвидеть опасность.)
Подозрительность того, что расхаживало над головой, была совсем иного рода, но что-то нашептывало: не лезь. Притом так назойливо, что уже не понять, что тебя больше раздражает: сами дурацкие шаги или этот, черт знает, немолчный шепот.
«Всё, – он приказал себе. – Хорош гадать. Пойти и посмотреть».
Стоял, держа палец на звонке (медлил, не решаясь нажать: все-таки ночь, половина первого), перед металлической дверью (у тети Нины была обычная, простая – а эти, новые, не успели въехать, забаррикадировались).
Кажется, так и не нажал – но дверь, будто сама собой, открылась.
Тот, кто возник в дверном проеме, даже не спросил: кто? – видно, тоже свой талант: знать, когда к твоей двери подкрадываются.
Парень – высокий, тощий, в джинсах, босиком, – не выходя на свет, смотрел на него странными глазами; вернее, глаза как глаза – только, как бы это сказать,
– А… Ты. – Будто сто лет знакомы. И отступил назад, в глубину.
Он вошел из любопытства – хотя нет, было в парне что-то такое, что
Шел по коридору и думал: «Квартира – как наша, только голая какая-то». Пустые стены, кухонный стол без клеенки, матрас на полу, в гостиной; он глянул и скривился: «Не дом, а цыганский табор… На сталинку накопили – уж кровать-то могли себе купить…»
Парень шел впереди, он, украдкой осматриваясь, сзади. Проходя мимо комнаты, что над бабкиной (дверь была приоткрыта), не удержался, заглянул. Комната, от пола до потолка заполненная пустотой, выглядела непомерно огромной.
Непомерность пустоты подчеркивали следы от мебели, по которым он без труда восстановил то, что было раньше, а теперь благополучно отсутствовало: вот, поперек комнаты, диван; там – шифоньер (точь-в-точь как бабкин: от массивного, в полстены, шифоньера остался темный, как густая тень, прямоугольник). Заполнил зияющие пустоты и с удивлением обнаружил, что перед ним и вправду бабкина комната – какой она могла бы стать, если вынести мебель и картины, а главное – саму бабку с ее обоссанным, заляпанном жирными пятнами креслом…
Смотрел. Присматривался к пустым следам. Пока не понял, чего здесь не хватает: бюро – пузатого, на кривых львиных лапах, с широкой дверкой посредине; в детстве принимал его за печь.
Чуть не спросил: эй, а бюро-то где?..
И наткнулся на взгляд – рассеянный и одновременно насмешливый, словно парень заранее знал, о чем он его спросит, и заранее насмехался над ним. Над тем, что он тупит.
Наткнулся и невольно позавидовал: «Вот бы и мне научиться так смотреть». Не холодно, глазами-льдинами, – это, спасибо бабке, он умел с самого детства, однажды
