Эта завистливая мысль являлась и потом, через несколько дней, когда они с парнем подружились, и он, собираясь о чем-нибудь спросить, снова натыкался на взгляд, как на невидимую стену: этим взглядом его новый приятель владел с неподражаемым совершенством. Будто вправду был многоглазым существом, явившимся из космоса, типа, с другой планеты, – поймав себя на глупом сравнении, он тоскливо подумал: «Крыша, что ли, у меня едет?.. Насиделся с бабкой, ага…»
Странным оказалось и имя: Гавриил – на его вкус, неправдоподобное, причудливое, смешное; прикольные, должно быть, родители, если выбрали такое для сына. А может, и не родители. Может, сам. Например, для фальшивого профиля на фейсбуке.
Надеясь это проверить, спросил:
– А… фамилия?
– Тебе-то зачем? Мне же твоя по барабану. – Словно раскусив его тайные намерения, Гавриил коротко усмехнулся: – Не суетись. Меня там нет.
– Там – это где? – Он постарался напустить на себя такое же рассеянно-насмешливое выражение – не вышло: тот, кого он вознамерился вывести на чистую воду, пропустил его хитрый, с подвохом, вопросик мимо ушей: тактика, которой Гаврила (про себя, в качестве доступной мести, он стал называть его Гаврилой – упростил слишком торжественное имя, будто спустил его носителя с небес на землю) пользовался при каждом удобном случае и с неподдельной откровенностью.
Какое-то время – отрицая, что пойман в сети несправедливой зависимости, когда одному можно все, а другому ничего, – он еще делал мысленные зарубки. Но вскоре сдался, притворился, что зависимости нету. А то, что Гаврила видит его насквозь, читает как раскрытую книгу, – это потому, что между ними установилась прочная, может, даже неразрывная связь.
Такая его встречная тактика давала богатые плоды. Во-первых, позволяла отбросить пустые догадки и домыслы: ну нет человека на фейсбуке – и чо? Тем более во всем остальном, что касается сетевых хитростей, его новый приятель был на высоте – здесь между ними царила справедливость, тут они понимали друг друга с полуслова – до такой степени, что уже на третий день он задумался о том, чтобы, выбрав подходящий момент, поделиться своим блистательным замыслом – приобщить к своей Великой будущей Игре (может, даже в качестве соратника – делового партнера), – но при мысли, что новый приятель обесценит его далеко идущие замыслы, чувствовал необоримую робость, такую, что язык к гортани прилипал.
Не только мастерское владение глазами (к этим то и дело меняющимся глазам он за прошедшие пару дней успел худо-бедно попривыкнуть) – изумляла сноровка, с которой Гаврила умел уводить разговор в другую сторону.
Что раздражало особенно: свои
Например, вчера. Договорились пройтись, типа, прогуляться. Идея ему понравилась: показать – на правах аборигена, уроженца здешних мест – ближайшие к дому окрестности. Включая пустырь, на котором гулял с бабкой.
Отключившись (когда-то это называлось «повесив трубку»), он вспомнил: однажды, давно, он еще учился в школе, они шли из компьютерного магазина, и мать ни с того ни с сего взялась промывать ему мозги. Говорила про дружбу. Про то, что друзей надо искать среди одноклассников. Он ответил, что не понимает причин, по которым должен ограничивать себя этим, в сущности, случайным множеством, вместо того чтобы искать в огромном, воистину безграничном: в Сети.
Сейчас, спускаясь по лестнице следом за Гаврилой, он понял, что был не прав.
Они вышли из парадной. Гаврила остановился и стал шарить по карманам с таким озабоченным видом, будто посеял что-то важное: ключи от квартиры или телефон. «А вдруг… – Он вспомнил монету, которую нашел здесь, именно здесь, на этом самом месте, и решил, что лучше об этом рассказать. – Мало ли, обыскался…»
Сказал. Дескать, такая вот история. Иду – валяется. Ты, случайно, не терял? Казалось бы: да или нет? И тема исчерпана…
Но не тут-то было. Гаврила не только пропустил его признание мимо ушей (да, именно признание; и – да, обесценил: он же не просто так, он нарочно упомянул, что монета не простая, старинная, пусть знает, ему чужого не надо: «Скажет: моя – отдам») – но хитро его признанием воспользовался, чтобы лишний раз подчеркнуть свое над ним превосходство: вот мы какие возвышенные! – типа не от мира сего, нас-де ваши монеты не касаются. А потом – ни к селу ни к городу – нос горбатый свой наморщил и говорит:
– А тебе не приходит в голову, что у людей, склонных к насилию, отравленная кровь?
Вот и гадай: как одно связано с другим? Кто-нибудь может объяснить, какая связь между старой советской монетой и кровью?!
