Хочется выйти на балкон и проверить; разумеется, умозрительно, на уровне ощущений, таких же острых, как это само собой возникшее желание, которое он в себе подавляет, испугавшись, что Гаврила его желанием воспользуется. Прикажет: давай, не бойся, шагай.
Словно приказ уже получен, он встает и делает шаг – только не к окну, а к двери; выходит из комнаты, ступая не по дурацким облакам, а по надежному, составленному из паркетных плашек полу (все до единой плашки ему знакомы – ни одна не подведет); не дожидаясь лифта, спускается по лестнице, прижимая к груди планшет, гадая: это он сам идет или по приказу, отданному вездесущим Гаврилой? Злясь: «Валенок сибирский! С такого станется. Так бы и убил!» – не всерьез, а в сердцах, уже смирившись с тем, что Гаврила умудрился втянуть его в свою игру, в которую поодиночке не сыграешь.
«Ну что ж, – он думает, – игра так игра».
Перейдя проезжую часть, отделяющую дом от парка Победы, садится на асфальт. Вплотную к ограде – лицом к горящим окнам. Металл, к которому он привалился, хранит дневное тепло – он чувствует затылком.
Прежде чем дать окончательное согласие, он, новичок, имеет право требовать форы, преимущества – хотя бы в распределении ролей.
Сейчас, когда он в общих чертах понял правила этой странной игры, ему даже интересно, как аватар его партнера поведет себя в последний момент, когда почувствует у себя на затылке холод вальтера?
Если струсит, запросит пощады – можно переиграть. От и до: от холодной камеры до маленькой темной комнаты, последней по коридору, по которому они пойдут; верней, не они, а их двойники, аватары, у которых нет ни имен, ни фамилий – обязательное условие, на чем он будет настаивать.
Гаврила впереди – босой, в кальсонах и рубахе навыпуск; он сзади – в кожаном, надвинутом на лоб картузе, в длинном, ниже колен фартуке.
А дальше согласно правилам: вальтер, курок, брызги. Отвратительные подробности – его глаза пробегают, не зацикливаясь.
В голове крутится что-то по меньшей мере странное:
Наконец финал. Ради которого все, собственно говоря, и задумано.
То, что (в реале, не в игре) могло бы стать неодушевленным предметом, отработанным материалом, от которого надо избавиться: увезти куда подальше, сжечь или зарыть в землю, – встает с изгаженного чем-то красным (не кровью, разумеется!) пола; стряхивает с себя опилки (разбухшие, пропитанные тем же красным, – эти якобы кровавые опилки он видит так же явственно, как минутой раньше видел подлинные, из того времени плакаты, развешанные по стенам, – не здесь, в
На мгновение выпав в реал, он снова крепко зажмуривается – и уходит в виртуальное пространство, где его партнер по игре встает, неторопливо одевается; балансируя то на одной, то на другой ноге, натягивает солдатские кальсоны, потом, через голову, рубаху. Следует за ним в другую, смежную, комнату, где для них, равноправных игроков, уже накрыт стол. Водка, немудреная закуска – хотя почему, он думает, немудреная! Еще какая мудреная – достойная их журавлиных умов.
Хлопнув рюмку, он спросит: ну как?
Гаврила втянет ноздрями душный вонючий воздух. Если честно, пока не очень. Первое, Гаврила загибает палец, ты забыл связать мне руки. А уж картузик этот твой! То ли дело кожаная шляпа. И еще: далась тебе моя голова! Сколько раз повторять: стреляй в шею. И ствол держи не прямо, а косо: тогда есть вероятность, что пуля выйдет через глаз или через рот. Если стрелять в затылок – брызжет.
Мастерство – дело наживное. Для того они и обсуждают, чтобы заново все повторить: на другой день, на третий, на четвертый – пока не надоест обоим. Как бы то ни было, он искренне благодарен партнеру за то, что открыл эту новую, неизвестную грань давно прошедшей жизни. Которая оснастит добавочным смыслом его будущую великую игру…
От долгого сидения на асфальте затекла шея. Он встает – кряхтя, держась руками за ограду. Такое странное чувство, будто за время игры он успел состариться; будто это не игра, а кусок жизни, огромный, не сопоставимый с тем, который он прожил. Легко догадаться: «Это – проделки аватара», – счетовода, очкарика, бухгалтера без нарукавников, на счету которого никакие не деньги, а то, в чем его, набрав в сухие легкие воздуха, облыжно обвинила бабка. Не сказала, а плюнула: «Ты – убийца людей».
Он отчаянно вертит головой. Несколько круговых движений восстановят кровоток. Потоком горячей крови смоет его однофамильца-очкарика, на счету которого десять тысяч лично расстрелянных.
«Ну да, – он думает, – у меня распространенная фамилия». Не иванов-петров-сидоров, но даже в классе было двое. Училка, пока не привыкла, вечно путала: вызовет одного – встают оба.
