– Проследить хочу. Всю их гребаную цепочку. От тех, которые подписывали. До этих… – тут Гаврила замолк, словно одеревенел. Потом будто очнулся и говорит: – Дедом клянусь – найду.
Ему сделалось неловко. Словно тот, кого он принял за существо высшего порядка, спалился, выдал себя, встал в один ряд с простейшими, с сетевыми одноклеточными: спасибо-деду-за-победу.
Лишь бы сбить волну разочарования – «Я-то, дурак, повелся», – спросил:
– А дед твой… где воевал?
– Где? – Гаврила шевелит пальцами, будто хлебный мякиш катает. А потом задумчиво так, с оттяжечкой:
– На фронтах Гражданской.
«Ага, – он думает: – Вот только за кого? За белых или за красных?.. Глядя на внука, сразу-то и не скажешь…» Мысль странная, явившаяся
Хорошо, что Гаврила его не слышит. Смотрит в окно – выше и дальше зеленых облаков, чье скопление называется парк Победы. Словно идет по этим купам-облакам – ступает босыми ногами. Без тапок.
Стесняясь своей глупой мысли, он думает: «Тапки ему, что ли, подарить?»
Пока он раздумывает про тапки, Гаврила начинает рассказывать. О своем деде, вроде бы со стороны отца, за которым пришли и увели. А бабку отправили в Алжир (он морщится, пользуясь тем, что Гаврила на него не смотрит: «Ну какой такой Алжир, сказал бы еще – Зимбабве!»); о родителях, крутых и упертых, – могли бы жить в свое удовольствие: путешествовать, кататься по заграницам, – а они нет, купили эту квартиру; не для себя – сами-то переезжать не планируют:
– Мать, – Гаврила оборачивается, – мне кажется, хочет обратно в Ленинград. Это отец твердит: в Сибири родился, здесь и умру. А мать с ним соглашается. Она всегда соглашается… Мой отец давно решил. Восстановить справедливость. Вернуть украденное. Квартиру рядом с Московскими воротами, где его предки жили до революции. Оказалось, того дома больше нет – до войны снесли, новый построили…
Он думает обиженно: «Построили – не построили. Мало ли было развалюх. Разве я за этим к нему пришел? Это не у него – у меня бабка умерла. Мог бы пожалеть, посочувствовать. А ему никакого дела… Раз так, мне тоже никакого».
По крайней мере – до этих странных мужиков с фотографий, героев-стахановцев, о которых, напряженно морща лоб, рассказывает Гаврила. На их личных счетах накопилась чертова туча денег. У кого пять, у кого десять тысяч, а у кого и двадцать. Ну и при чем здесь, он думает, Гаврилин дед?.. Мало ли кто сколько зарабатывает. Вон папаша его – тоже, прямо скажем, не бедный. На квартиру заработал.
«Всё, хватит, надо идти, проверить, как она там. Одна, с бабкой».
Но напор голоса таков, что не уйдешь.
Он то садился на табуретку (чувствуя себя так, будто не сидит, а ходит: от стены к стене, из угла в угол), то снова вставал – чтобы размять деревенеющие кости, сделать несколько шагов (чувствуя себя так, будто не ходит, а сидит – замерев).
Бездоказательная сумятица слов, которую вылил на него Гаврила, порождает ответную сумятицу: мало ему бабки, попутавшей берега, – нате вам этот – неуловимый мститель, внук неведомого деда; Чингачгук – Большой Змей, вождь племени, вставший на тропу войны.
Бабка – что, бабка, при всей ее хитрости, тупая, непрошаренная; а этот (он думал) будет рыть, как крот, пока все не раскопает. Тут своя хитрая игра, куда Гаврила завлек его обманом, где он не бог, не повелитель, а рисованная фигурка, пикча на мониторе, виртуальный объект, которым можно управлять с помощью джойстика, давить на кнопки – как сейчас, когда он, вернувшись к себе, не пошел проверить, как там мать, а положил планшет перед собой и открыл.
Там, наверху, он был уверен:
«Не, ну блин!» Хотел закрыть; но не тут-то было: оптический джойстик не дремал – втолкнул и запер его в замкнутом пространстве, где в глаза лезут всякие (он брезгливо морщится) вещи и предметы: одеколон, каким эти, здесь сказано, «исполнители», мылись до пояса – а запах все равно оставался (он поднес к носу ладонь, с которой только что, буквально час назад, смыл кровавый сгусток – пахло душным, цветочным: материным мылом); рабочая униформа: краги, картуз; длинный кожаный фартук – ниже колен, чтобы не забрызгиваться, чтобы жене (ну да, жене этого, в круглых очочках) не каждый день стирать; он делает над собой усилие и читает дальше: чемодан немецких самозарядных вальтеров – пистолеты-слабаки не выносят беспрерывной пальбы, нагреваются: приходится часто их менять.
Наконец, главные неодушевленные предметы. Нет, не деньги. Тела или трупы.
«Чем это так воняет?..» – Он вертит головой, принюхиваясь, пытаясь уловить источник неприятного запаха: с кухни или из прихожей? Надо открыть окно – там, внизу, зеленеют купы деревьев-облаков, по которым приспособился ходить его новый приятель, повелевающий всеми вышеперечисленными вещами. «А я? – он думает. – Если бы заполучил такой джойстик, смог бы по ним ходить?»
