Пока он об этом думает, к дому, прямо к его парадной, подъезжает машина, белая, похожая на мар-шрутку. Из нее выходят двое. Третий, водитель, остается в кабине. Двое заносят в дом что-то длинное и плоское. Водитель разворачивается – подает назад.
Теперь машина стоит к нему лицом. Глаза, горящие фары, направлены прямо на него. Водитель выходит, открывает задние дверцы. Оттуда, где он стоит, они похожи на оттопыренные уши. Он отходит в сторону. Со стороны ему хорошо видно: из парадной выносят носилки.
Он сдерживается, чтобы не кинуться им наперерез, не крикнуть: «Оставьте ее! Не смейте! Это не ваше, это – мое!»
Бабка сказала: ты убил. Он думает: «Старая ведьма – не дала ни объяснить, ни оправдаться».
Тяжкий удар дверец приводит его в чувство. Глаза, проводив отъезжающую машину, возвращаются назад – находят Гаврилины окна. Пустые, голые, незанавешенные. Теперь, когда бабки больше нет, он уверен: это неспроста; дело не в безалаберности, свойственной их странному семейству, а в том, что Гаврила за ним следит. «А и черт с ним! – он бросает легкомысленно. – Следит – и пусть следит».
Направляясь к парадной, он нарочно делает вид, будто всё в порядке, – на то, мол, и игра, чтобы следить за ним, как за сильным противником.
Дверной козырек закрывает его от внимательных, устремленных на него сверху глаз. Под защитой козырька он стоит и думает (разумеется, понарошку, в игре, а не в реале): «В крайнем случае можно его убить».
Пахло не густо, но тяжело – словно мамочка оставила после себя букет самых разных запахов. Пока санитары умело и ловко собирали ее в дорогу (связывали на груди руки, заворачивали в старое шерстяное одеяло – поверх простыни), Анна ничего не чувствовала, как если бы у нее отшибло обоняние. Сейчас она бродит по пустой, отдающей слепым материнским шарканьем квартире, пытаясь разложить посмертный букет на отдельные составляющие, чтобы потом, если понадобится, сложить его обратно: запах к запаху. Как цветок к цветку.
Мамочкина смертельная усталость; ее необъяснимая – после стольких лет взаимного отчуждения – привязанность к внуку; отвращение к пище – любой, кроме сухого хлеба; неисчерпаемая злопамятность, обостренное раздражение… Единственное, чем не пахнет, – ключ. Маленький, на длинной замызганной бечевке: ключ от шифоньера, в котором хранятся не только мамочкины носильные вещи, магазинные чеки, разрозненные бусины, тряпки, бумажки, истершиеся на сгибах. Там ее денежные накопления. С учетом размеров блокадной пенсии, которой мамочка с ними не делилась, немалые. Хватит и на похороны, и на все остальное…
Анна испуганно спохватывается: что, если мамочка ее слышит?
Ее охватывает смятение: если мамочка слышит, пусть она себя обнаружит, обозначит границы своего присутствия – докажет, что еще существует. А вдруг ее уже нет?..
В последнее Анне трудно поверить. Она привыкла к тому, что мать – вездесущий соглядатай, от нее не спрячешься, не скроешься. Разве что, она думает, за делами, которые надо срочно переделать. Первое: завесить зеркала – перекрыть зазор, которым пользуются неприкаянные покойники, норовя проникнуть обратно; второе: вымыть пол не только в комнате, а везде, во всей огромной квартире. Анна где-то слышала: когда смерть возвращается, приходит за новой жертвой, она ищет дорогу по свежим, пахнущим покойником следам.
Бельма завешенных зеркал побуждают Анну действовать смелее. Она идет в ванную – набирает в ведро воды. Заполнив подставленную емкость, вода льется через край. Пока не спохватилась, набралось половина ванны. Анна думает: это я виновата, перекрыла слив. Она подхватывает ведро за дужку, поднимает, но не уходит, а стоит и смотрит: вода, бесшумно уходя в трубу, заворачивается против часовой стрелки.
Справившись наконец с собой, Анна возвращается в мамочкину комнату, пошатываясь, как в полусне, не замечая, что расплескивает воду.
Предвкушение привычной работы снижает душевное напряжение. Она надевает перчатки, сдвигает кресло. Средство для мытья пола перебивает дух упрямой старческой плоти, смешанный с застарелым запахом мочи. Водя мокрой тряпкой по плашкам паркета, Анна собирает целую горку хлебных корок – вперемежку с остатками материнской жизни, о назначении которых можно только догадываться (прозрачная, как от сметаны, крышечка; черная резинка, раньше такими перетягивали пакеты с картошкой; обрывок тряпки со следами разжеванной пищи; круглый колпачок от зубной пасты), – шаг за шагом приближаясь к черному кожаному дивану, пустившему мощные корни – сквозь пол, сквозь все этажи – до самого подвала. Теперь его не сдвинешь. Впрочем, Анна и не думает сдвигать.
Она садится на корточки, снимает резиновую перчатку. Пробежав по деревянной основе, пальцы нащупывают что-то жестяное, овальное – подушечки пальцев осязают буквы или цифры, выбитые по металлу. Продвигаясь вперед и вглубь, Анна постукивает ладонью по полу: ищет не то, что прикручено, а то, что спряталось под диваном и лежит.
К ее вящему разочарованию это не ключ, а бифокальные очки, которыми пользовалась мамочка, пока не нажила катаракту на оба глаза.
