Потом Ферендир внезапно открыл глаза. Он что, задремал? Может, он усыпил себя каким-то медитативным размышлением?
Такое внезапное пробуждение в тот момент, когда он был уверен, что вовсе не спал, совсем смутило Ферендира. Он стал беспомощно озираться.
— Что такое, Ферендир?! — спросил Сераф, заметив его смущение.
— Ничего! — солгал Ферендир. — Просто я, наверное, на секунду задремал!
Дезриэль поднялся на ноги.
— Надо идти дальше, — сказал он. — Мы тут засиделись.
Все встали и пустились в дальнейший путь.
Примерно через час или около того Ферендир услышал, как Таурвалон забормотал себе под нос, еле слышно:
— Финтифлюшки. Вот что я делаю — финтифлюшки. Безделки, обманки, стрелялки… Игрушки сплошные. Да я только на игрушки и способен! Шут гороховый…
Таурвалон, помимо всего прочего, был еще и оружейником.
Ферендир слегка повернул голову и, не замедляя шага и не привлекая к себе лишнего внимания, стал следить за сиарским воином.
Кое-как ему это удалось. Таурвалон в тяжелых доспехах брел понурившись и разговаривал сам с собой. В нем явно шла какая-то внутренняя борьба. Ферендир так и не понял, уловил ли кто-нибудь еще это бормотанье. Колонну замыкала Меторра — по идее, не так далеко от Таурвалона, но по ее виду нельзя было сказать, что она слышала слова товарища или придала им какое-то значение.
Перед Ферендиром шагала старавшаяся не отставать от Серафа и Дезриэля Фальцея, и юноша с интересом прислушался — а вдруг она тоже разговаривала сама с собой? Однако так ничего и не услышал.
«Кто ты такой, чтобы их судить? — спросил Ферендира внутренний голос. — Это опытные воины, защитники твоего родного царства! Ты им никогда и в подметки не сгодишься! Кем ты себя возомнил? Как вообще осмеливаешься смотреть им в глаза?»
— Никак! — громко сказал вслух Ферендир.
Все замерли как вкопанные. Шедшие впереди Сераф, Дезриэль и Фальцея повернулись к Ферендиру и посмотрели на него.
— Что с тобой? — спросил у Ферендира Дезриэль.
— Я, это самое… Ничего! Извините!
Что «я это самое…»?!
— Мы теряем время, — сказал Сераф, обогнал Дезриэля и пошел вперед. — За мной!
Ферендир так и не понял, когда прошла ночь. Они машинально плелись вперед, как заводные куклы, и в какой-то момент оказалось, что новый день настал. Солнечный свет не проникал вглубь Шрама Миталиона, но ущелье все-таки незаметно преобразилось. Исчезла страшная тьма, так давившая на путников. Ферендир стал лучше различать цвета, контуры предметов, детали внешности своих товарищей, а также рельеф каменных стен и дна.
Иногда над путниками пролетала, чирикая, какая-нибудь птица, а иногда по стенам ущелья сыпались камушки из-под лап крадущихся наверху зверей. Пару раз Ферендиру даже показалось, что он слышал вой ветра между отвесных стен, хотя не ощутил на себе ни дуновения. Шрам Миталиона был глухим и опасным уголком, сюда не решался залетать даже ветер.
Внезапно Фальцея споткнулась и упала. Все сразу остановились, а Меторра подбежала, чтобы помочь сестре встать. Она уже протянула было руку, но внезапно Фальцея злобно огрызнулась:
— Не надо!
Потом она оттолкнула Меторру, с трудом сама поднялась на ноги и заявила:
— Без тебя справлюсь. Кто ты вообще такая? Моя жалкая копия! Тебя создали только мне в насмешку!
К чести Меторры, та не стала ссориться, а просто убедилась, что сестра не ушиблась, повернулась и ушла в конец колонны, на свое прежнее место. Фальцея же заметила, что оказалась в центре внимания, и пробормотала:
— Хватит на меня пялиться! Ну да, я поскользнулась, что с того?
И они пошли дальше.
Ферендир поймал себя на том, что пристально смотрел на идущих впереди наставников. Сераф шел во главе колонны, а Дезриэль — на некотором расстоянии позади него. Через некоторое время у Ферендира сложилось впечатление, словно сам он шагал вперед не по собственной воле, а потому что его, как магнитом, тянуло к наставникам. Как истинный послушник, он наблюдал за их движениями и подражал им, без конца — почти маниакально — следил за всеми их жестами и копировал их.
«Вот Сераф ломится вперед, только поспевай. Уверен, что знает правильный путь, ни в чем не сомневается и ничего не боится. А еще он ничего не чувствует — мертвая душа, как у машины. Почему же ты тогда так жаждешь ему понравиться? Он же не способен на банальную похвалу, не понимает, что значит быть живым и несовершенным…
А Дезриэль? Идет пошатываясь, на каждый седьмой шаг спотыкается — видно, тяжек груз собственных слабостей и недостатков. Он видит чужие промахи только потому, что сам — сплошной ходячий промах. Почему же ты тогда доверяешь его суждениям?! Почему тебе нравится, что он верит в тебя? Ведь только такой слабак, как он, готов примириться и с твоими самыми страшными недостатками!..
