Вельможи и знатные дамы отреагировали на мой поступок одобрительными восклицаниями, однако сам король выглядел сконфуженным. По старинному обычаю нам поднесли сливовые пирожки, обмакнутые в пряный эль, от чего наши щёки раскраснелись и король ещё более сконфузился. Отставив в сторону блюдо с пирожками, он хлопнул в ладоши.
— Милорды и миледи, — сказал он, — боюсь, что вам придётся оставить нас.
Странные, что и говорить, слова. Но приближённые всё же покинули нас с многочисленными пожеланиями счастья и радости.
Наконец дверь затворилась, и мы остались одни.
— Люди они неплохие, — заметил Генрих. — Жаль только, что почти все ненавидят меня.
— Ненавидят вас, сир? — переспросила я с некоторой тревогой.
— Такова, должно быть, участь монархов — чтобы их ненавидели, — сказал он без сколько-нибудь заметного негодования.
— Но кто именно, сир?
Он пожал плечами.
— Милорды ненавидят меня за то, что я не веду их войной на Францию.
— Но только не граф Суффолкский?
— Нет, нет. Он человек неплохой. То же самое можно сказать и о моём кузене Сомерсете. Но Йорк...
— Но ведь и он тоже ваш кузен, сир.
— Да, — мрачно отозвался Генрих. — Да. — И, посмотрев на меня, добавил: — Но это неподходящий разговор для нашей брачной ночи. Встаньте со мной рядом на колени.
— Охотно, сир. — У меня мелькнула было мысль, что он хочет предаться каким-то незнакомым мне английским любовным утехам. Однако мой муж вознамерился помолиться. Ну что ж, не возражаю. Прошло несколько минут, а он продолжал что-то бормотать себе под нос, тогда как я уже успела попросить Всеблагого Господа послать нам счастливое завершение этой ночи, и у меня стали побаливать колени. Я смогла выдержать ещё несколько минут, после чего поднялась на ноги. Видя, что король не обратил на меня никакого внимания, я улеглась, в постель, сбросив рубашку, ибо в камине полыхал огонь, и в комнате было довольно жарко. К тому же лежать в постели одетой казалось мне совершенно нелепой затеей.
Тут король поднял голову и взглянул на меня в явном замешательстве. Как я впоследствии узнала, он впервые в жизни видел обнажённое женское тело, и хотя я была ещё недостаточно зрелой пятнадцатилетней девушкой, могу, не опасаясь ничьих возражений, сказать, что он взирал на само совершенство. Однако Генрих не был доволен.
— Мег, — предостерегающе заявил он мне, — вы ведёте себя непристойно. Где ваша одежда?
— На мне нет ничего, — ответила я.
— Тогда прикройте ваш срам одеялом.
В некотором недоумении я повиновалась и принялась исподтишка наблюдать, как он раздевается. Оказалось, однако, что под мантией скрывалась плотная ночная рубаха. Таков, видимо, сказала я себе, английский обычай. Но мой оптимизм был поколеблен, когда, забравшись под одеяло, мой муж лёг на спину и, не удостаивая меня взглядом, уставился на балдахин над нашими головами. Через несколько минут, потеряв терпение, я приподнялась на локте.
— Вы недовольны мною, сир?
Наконец он повернул ко мне голову.
— Недоволен? Нет, нет, Мег. Вы ещё так молоды. И к тому же француженка.
В его голосе слышалось осуждение. Но я не теряла выдержки.
— Я только хотела бы угодить вам, милорд.
— Вам это, несомненно, удастся, милая Мег. Поговорим об этом завтра. — С этими словами он приподнялся, но не для того чтобы заключить меня в объятья, а всего лишь задуть свечу, после чего улёгся снова, спиной ко мне!
В молчании прошли несколько минут. Но я не собиралась так легко сдаваться. Подавляя искушение ткнуть его как следует локтем в рёбра, я села на постели.
— Сир, мы ещё не муж и жена.
Изумлённый, он перекатился на спину и так резко приподнялся, что я чуть не упала с кровати.
— Хорошенькое дело! Разве наш союз не освящён епископом в этом самом аббатстве?
— Да, сир. Но брак ещё не брак ни перед Господом, ни перед людьми, пока он не получил завершения. Это всеобщий закон, признаваемый как церковью, так и государством.
Несколько секунд Генрих не отвечал, затем тяжело вздохнул.
— Конечно же, вы правы. Но я никак не ожидал встретить у юной девушки такого пристрастия к формальным процедурам.
— Формальным процедурам?! — вскричала я, невольно забывшись. — Но я же ваша жена.
— Да ведь она француженка, — пробормотал он, — француженка. — И тон у него был такой, словно он вдруг обнаружил, что оказался в одной постели с ведьмой. Затем Генрих снова лёг. — Милая Мег. В этом деле, признаться, я ничего не смыслю.
Понадобилось несколько секунд, прежде чем я обрела дар речи. Я просто не могла себе представить, чтобы взрослый двадцатитрёхлетний мужчина, не монах, оказался девственником. Тем более король!.. И всё же я по-прежнему не теряла выдержки. Возможно, мне даже повезло, ибо если он никогда не знал других женщин, то не исключено, никогда и не пожелает их знать. Оба хорошо знакомых мне короля имели множество любовниц, и у меня перед глазами стоял печальный пример: я хорошо помнила, как мадемуазель Сорель вытеснила тётю Мари из их общей с мужем постели.
— В таком случае, сир, — заявила я, стараясь придерживаться как можно более обезоруживающего тона, — нам придётся учить друг друга.
