Может ли слепец быть поводырём слепца? Меня направлял мой природный инстинкт, чего, однако, нельзя сказать о моём муже. Мне пришлось всё делать самой, и должна признаться, что в этом случае я не оказалась на должной высоте. Наконец в изнеможении мы оба забылись тяжёлым сном, а наутро, как только придворные дамы принесли нам по бокалу поссета[17], Генрих тут же покинул спальню.
Гордячка Сис, не скрывая презрения, осмотрела наши простыни.
— Вы ещё не королева, ваша светлость, — заметила она.
Но настойчивость всегда была одной из главных черт моего характера, о чём эта мерзкая женщина позднее узнала на своём собственном опыте, и прежде чем мы отправились в Лондон, я стала королевой Англии не только по названию, но и фактически. Случившееся, однако, потрясло Генриха, ибо я не смогла сдержать крика, когда наконец он нашёл в себе достаточно мужской силы, чтобы войти в меня: бедняга, решил было, что нанёс мне смертельное увечье.
Дело в том, что ещё в детстве Генриха разлучили с матерью и воспитывали его люди, которые стремились сочетать обычные школьные предметы с обучением воинской науке, не давая себе ни малейшего труда познакомить молодого человека с реальной действительностью. К тому времени, когда он, побуждаемый проснувшейся чувственностью, мог бы полюбопытствовать, что скрывается под юбками придворных дам, в нём уже наметился тот поворот к Церкви, который позднее привёл его к крайней религиозности:
Естественные отношения между мужчиной и женщиной он, по наущению церковников, рассматривал как некий порок, который допустим лишь в целях продолжения рода. Упаси Бог испытывать при этом вожделение или, хуже того, похоть. Напрасно старалась я убедить его, что для успешного завершения супружеских объятий необходима некоторая прелюдия, предварительная игра: каждый раз, после очередного неловкого соития, он молился о прощении.
Но, как ни странно, во время нашего медового месяца Генрих всё же влюбился в меня. Уверяю вас, что это не досужая выдумка отвергнутой женщины. Каждый день он давал мне всё новые свидетельства своей любви. Хотя король по-прежнему неохотно предавался чувственным удовольствиям, он стал проводить больше времени в моём обществе, чем посвящал молитвам. А узнав, что своей эмблемой я избрала скромную маргаритку, тут же последовал моему примеру и велел украсить этой эмблемой почти все свои одежды и даже солонки, и ножи.
Я поклялась строго придерживаться правды в этих своих записках — ведь никто никогда их не прочитает — и должна признаться, что с каждым днём, проведённым в обществе Генриха, я всё сильнее убеждалась, что судьба сыграла со мной весьма злую шутку. Я предполагала, что выхожу замуж за человека баснословно богатого, хотя меня и насторожил случай с подвенечным платьем, но постепенно поняла, что король, вынужденный поддерживать пышный образ жизни, был куда менее богат, чем Невилли или Бофоры.
Я знала, что выхожу за сына Великого Гарри, так оно на самом деле и было, однако трудно представить себе сына, менее похожего на отца, которого до небес превозносила молва. И при этом я упустила из виду, что моим мужем станет сын тёти Катрин и, стало быть, внук Карла Безумного. Мне и во сне не снилось, какой катастрофой это может обернуться.
Я думала, что выхожу замуж за великого воителя, но до нашей женитьбы Генрих ни разу не бывал ближе чем в ста милях от места сражения и даже никогда не обменивался ударами копьём на рыцарских турнирах.
Я полагала, что выхожу замуж за настоящего мужчину, однако уже писала о том, каким жалким любовником он оказался.
Я считала, что мне на роду написано стать матерью королей, которые прославят Англию.
Нет, я вовсе не была настолько наивна, чтобы думать, будто смогу зачать уже во время медового месяца, но слабосилие Генриха заставило меня усомниться, что я вообще когда-либо забеременею от него. Оставалось одно утешение: я вознамерилась стать английской королевой, и этому не мог помешать ни один мужчина и ни одна женщина.
Вряд ли я когда-нибудь забуду свой торжественный въезд в Лондон. Событие это состоялось 28 мая, и хотя мне пришлось перенести немало огорчений в течение двух предыдущих месяцев, это был, бесспорно, величайший день в моей жизни.
Не могу сказать, чтобы город показался мне хоть сколько-нибудь привлекательным. Площадью он был меньше половины Парижа и, за исключением огромной крепости, именовавшейся Тауэр, представлял собой довольно убогое зрелище. Однако Лондон являлся сердцем королевства.
