Критиковали его за отсутствие у меня приданого. То, что Суффолк, стараясь заполучить меня, пожертвовал территорией, которую англичанам угодно было считать своей, хранилось в строжайшей тайне. Граф мужественно защищался, вопрошая, может ли быть лучшее приданое, чем, пусть кратковременное, перемирие, позволяющее прекратить пролитие крови англичан и трату английских денег? Это заявление встретило ожесточённые возражения членов партии войны, возглавляемой Глостером. Но в тот период они оказались в меньшинстве, ибо палата общин не хотела ассигновать на ведение государственных дел более средств, чем требовалось, и купец по имени Уильям Бёрли, выборный глава палаты общин, носивший титул «спикера», ибо выражал общие мысли, призвал всех поблагодарить маркиза за важные деяния, совершенные им в интересах страны. Это предложение было принято с таким шумным одобрением, что даже Глостеру пришлось поддержать его.
Суффолк воспользовался неожиданной возможностью укрепить свои позиции, сознавая, что на горизонте уже маячит большая грозовая туча, пока ещё невидимая глазам англичан, и потребовал подтверждения гарантий, предоставленных ему ещё до поездки во Францию и предусматривающих, что он не будет подвергнут критике или наказанию за всё содеянное им во время посольской миссии, в том числе за все договорённости. Палата под шумные аплодисменты удовлетворила его требование.
Это был подходящий случай высказать и свои требования, и, когда Генрих заявил, что очень доволен результатом дебатов, я не преминула заметить:
— Я не считаю, что маркиз достойно вознаграждён за свои труды.
— А что ещё я могу сделать для него, моя куколка? Он гораздо богаче меня, даже если бы у меня и были какие-то свободные деньги.
— Деньги не имеют большого значения для такого человека, как Суффолк, — возразила я. — Он только хочет, чтобы его признали тем, кем он на самом деле и является — первым человеком твоего королевства, мой любимый.
Генрих погладил свой подбородок. Он не любил споров, за исключением чисто академических, но я видела, что он не согласен со мной, очевидно опасаясь своих дядей.
— Больше всего Суффолка, да и меня тоже, мой дорогой, — продолжала я, — обрадовало бы пожалование ему титула герцога.
Генрих был поражён.
— Присвоить ему титул герцога? Но ведь в жилах Суффолка нет царской крови. Он может быть возведён в герцогское достоинство только за совершенно исключительные заслуги перед короной.
Я вздёрнула брови.
— А разве, душа моя, он не имеет совершенно исключительных заслуг перед Короной? Если я здесь, то исключительно благодаря его усилиям.
Генрих ни в чём не мог мне отказать, и мы обо всём договорились. Граф должен был вскоре стать герцогом Суффолкским. Когда мы сказали ему об этом, он пришёл в полнейший восторг. Глубоко растрогана была и Элис.
Но прежде чем успело последовать официальное извещение, из Парижа пришла новость: к нам направляется посольство, чтобы в соответствии с договорённостью, на которую пришлось пойти Суффолку, обсудить передачу Мэна и города Ле-Ман.
Сказать, что это сообщение изумило нас, было бы слишком мягко. Я всегда знала, что дядя Шарли — хитрый похотливый плут; кузен же Луи хотя и не такой похотливец, однако ещё больший лицемер, чем его отец. Но я никак не ожидала, что они проявят полнейшее равнодушие к моей популярности в Англии, тесно увязав мой брак с важнейшими вопросами национальной политики.
Теперь нам оставалось лишь крепиться в ожидании надвигающейся бури; к тому же, как я узнала впоследствии, у дяди Шарли имелись кое-какие оправдания для подобного образа действий. В то лето он был не в себе. Возникает законный вопрос: когда же он бывал в себе, да и какова она, его истинная сущность. В его поведении и прежде наблюдались странности, странности же обычно усугубляет горе. А тут как раз умерла Маргарита Шотландская, жена кузена Луи и любимица дяди Шарли (разумеется, после мадемуазель Сорель и меня), умерла ещё совсем юной, немногим старше, чем я.
Как я слышала, Маргарита охотилась и вернулась в свои покои такой разгорячённой, что разделась догола и встала перед открытым окном. Естественно, она тут же схватила простуду, которая перешла в воспаление лёгких, повлёкшее за собой быструю смерть. Дядя Шарли впал в полнейшее отчаяние, куда более огорчённый этой потерей, чем муж Маргариты, мой кузен Луи, с его холодной рыбьей кровью. Моё сердце разрывалось при мысли о том, какие переживания выпали дяде Шарлю... и всё же я была крайне недовольна тем, что он поставил в трудное положение Генриха и меня, не говоря уже о бедном Суффолке.
