Дальнейших протестов не последовало, и меня проводили в одну из нескольких башен, которым замок обязан своим названием[25]. Поднявшись по бесконечной каменной лестнице, я оказалась в довольно просторном, хотя и скудно обставленном помещении. В самом его центре стоял Эдмунд. Он был хорошо одет, и я не заметила никаких следов дурного обращения. Однако, как и все в тот день, он был ошеломлён моим появлением и поспешно упал на одно колено. Я повернулась к лейтенанту, который вместе со своими прихвостнями и моими фрейлинами последовал за мной в камеру.
— Закройте дверь с той стороны.
Казалось, он собрался было запротестовать, но я посмотрела на него с самым повелительным видом, который только могла изобразить, и он, пятясь, вышел из комнаты. Мои фрейлины заколебались, но я жестом приказала им выйти вместе со стражниками. Тяжело звякнула дверь, закрываясь за ними. Эдмунд по-прежнему стоял, коленопреклонённый.
— Вы не находите, что каменный пол слишком холоден и твёрд, кузен? — спросила я.
Герцог Сомерсетский торопливо встал.
— Вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете, ваша светлость? — сказал он. — Через пятнадцать минут весь Лондон будет знать, что вы разговаривали за закрытыми дверьми с человеком, обвиняемым в измене.
— А я и хочу, чтобы все знали, — ответила я. — Потому и приехала сюда открыто, без каких-либо предосторожностей. — Я подошла поближе. — Эдмунд, вы хорошо знаете, что существует тайный заговор, направленный против короля.
— Полагаю, да, ваша светлость. Но никто не признает его существования.
— Это так, и поэтому нам нужно привлечь на свою сторону всех честных людей, которым мы можем полностью доверять. — Я подошла к нему вплотную. — Эдмунд, готовы ли вы умереть за короля?
Он посмотрел на меня, на несколько мгновений его лицо посуровело, и я могла только догадываться, какие мысли роятся в его голове. Его ответ подтвердил мои догадки.
— Я готов умереть за
Могу поклясться, что, предпринимая это знаменитое паломничество в Тауэр, я хотела только форсировать события, а заодно и завербовать могущественного сторонника, способного стать моей правой рукой в борьбе за наше дело. Но теперь меня вдруг осенило, что
— Тогда живите ради меня, дорогой Эдмунд, и несите моё знамя к победе.
Он схватил мою руку и поцеловал её, затем, прежде чем я смогла понять, что он намеревается сделать, поцеловал мой рукав, плечо и привлёк меня к себе, заключив в объятия. Разумеется, я догадалась, что, как и Суффолк, Эдмунд давно уже издали обожает меня. И была склонна ему помочь. Он моложе Суффолка, сильнее на вид, в его жилах течёт королевская кровь, знатностью он не уступает даже королю, а наше положение в то время было ещё более отчаянным, чем в прошлом, когда Суффолк сделал мне своё бесчестное предложение. К тому же теперь я знала, к каким ужасным последствиям приводит откладывание неизбежного. Поэтому я не уклонилась от поцелуя Эдмунда, напомнив себе, что поступаю так во благо государства.
Как и Суффолк, он пришёл в ужас от того, что делает, но его руки с воодушевлением совершили своё быстрое путешествие по моей спине, ягодицам и грудям, затем он снова упал на колени.
— Ваша светлость, — пробормотал он, — простите меня...
— За то, что вы меня любите? — спросила я. — Вовсе не собираюсь обвинять вас в этом преступлении. — Он поднял голову. — Я хочу, чтобы вы были моей надёжной правой рукой.
— Я в вашем полном распоряжении. Но...
— Вы будете первым человеком в нашем королевстве, других наград я не могу вам обещать.
Он облизнул губы.
— Но...
— Вы исполните мои желания, только мои. Клянётесь?
— Клянусь. Но, ваша светлость...
— Вы слишком нетерпеливы, Эдмунд.
Он снова вскочил на ноги, я подалась к нему, чтобы он мог ещё раз обнять и поцеловать меня. Несмотря на некоторый любовный опыт, приобретённый мною в объятиях Суффолка, клянусь, что никогда ещё в своей жизни я не была так возбуждена. Однако не теряла головы.
— Вы слишком нетерпеливы, — повторила я, высвобождаясь.
— Но, ваша светлость, — сказал он, — находясь здесь, я ничем не смогу вам помочь. А я сомневаюсь, что мне удастся выйти отсюда. Ведь это замок. Кстати, мне уже давно предсказано погибнуть в замке.
Именно это он, очевидно, и хотел сообщить мне в течение последних пяти минут; я переоценила его — явно притворный — пыл, у него такая же холодная кровь, как у рыбы, он повиновался скорее велениям разума, чем сердца. И к тому же всегда страдал суеверием.
— Уж не хотите ли вы, милорд, сказать, будто верите всяким лживым прорицаниям, — молвила я. — Что до вашего освобождения, то, заверяю вас, за ним дело не станет.
