Но я уже знала, что последует. Конечно, я могла бы спросить, кто кому и за что должен платить. Сиди я сложа руки, Эдмунд, несомненно, был бы обвинён и кадрён. В этом случае мне пришлось бы наблюдать, как Йорк третирует моего мужа, обращаясь с ним, да и со мной тоже, как с полными ничтожествами; после же смерти мужа меня бы пожизненно заточили в какой-нибудь замок, где по всем комнатам и коридорам гуляют сквозняки, либо отправили на корабле обратно во Францию, влачить печальную участь возвратившейся домой вдовы.
Можно было бы спросить, что получил каждый из нас от завершения почти тридцатилетнего конфликта. Эдмунд ничего, кроме того, что получил. В его душе уже укоренились семена саморазрушения, потому что у него не хватало способностей осуществить свои честолюбивые замыслы. Однако я получила нечто важное. Каков бы ни оказался конечный результат, я осталась в живых. Кроме того, не в моём характере было безропотно подставлять спину ударам судьбы. Оставайся я дома, Эдмунд умер бы намного раньше, чем это произошло в действительности. И всё же он почему-то считал, что, позволив ему поцеловать себя; я тем самым дала ему какое-то обещание.
Возможно, я и дала ему такое обещание. Прошло всего несколько месяцев после смерти Суффолка, но вот уже три года с тех пор, как я жила, подавляя влечение своего сердца и чресел, подчиняясь суровым доводам моего разума. Но теперь и сердце, и чресла, и разум как бы объединились. Я знала, что никогда не полюблю моего мужа; от осознания этого оставался лишь короткий шаг до понимания того, что я
Всё это время меня несла на своём гребне волна воодушевления, ибо впервые в жизни я взяла в руки поводья моей судьбы — и добилась полного успеха. Я также надеялась, что смогу родить от этого человека сына» в котором так отчаянно нуждалась, ведь у него уже было несколько своих сыновей.
И всё же, признаюсь откровенно, оказалась полностью во власти чувственного желания. Я уже упоминала, что Эдмунд был очень красивым мужчиной, к тому же на несколько лет моложе Суффолка. Он выглядел ещё более красивым, когда, стоя передо мной на коленях, поздравил меня с успехом моего замысла и поклялся в своей вечной любви и верности. Я подняла его и в следующий миг уже была в его объятиях. Мы быстро разделись, и наши тела тесно переплелись.
Что я могу сказать? Очевидно, мы оба совершили тяжкий грех, но не из тех грехов, в которых исповедуются. Я уже попыталась объяснить, как всё это случилось, хотя и сознаю, что этому нет подходящего объяснения.
Когда наше соитие завершилось, я испытала поистине небесное блаженство. Эдмунд прожил много лет во Франции и досконально изучил науку любви, которая культивируется в этой самой эротичной из всех стран. Азы этой науки мне, разумеется, преподавали, чтобы я была готова встретить мужа без всякого замешательства. К сожалению, я всё равно почувствовала замешательство, ибо мой муж не имел о науке любви ни малейшего понятия.
Теперь этот пробел в моём воспитании и опыте был восполнен. Я испытывала восторг — и в то же время смятение, ощущая себя развратницей, осуждённой гореть в адском пламени, особенно когда губы и язык Эдмунда обследовали все мои тайные места. Не странно ли так обращаться с королевой, думала я. Но когда за губами и языком последовало и его естество, я почувствовала себя наверху блаженства и счастья. Метаморфоза, начавшаяся с убийства Суффолка, наконец-то завершилась, и я впервые ощущала себя зрелой женщиной, принадлежащей только самой себе.
И всё же я охотно принадлежала бы кому-нибудь. Но этому не суждено было статься. Одно из самых любопытных свойств мужского естества, в его разных значениях, состоит в том, что, излив свою страсть, мужчина в тот же миг переходит от любви, готовой преодолеть все препятствия, к повседневным заботам жизни.
Я лежала в постели, всё ещё с ног до головы охваченная жарким томлением, когда вдруг заметила, что осталась одна.
— Я должен уйти, — сказал Эдмунд, торопливо одеваясь.
— Так скоро? — Я приподнялась на локте, отлично сознавая силу своей колдовской привлекательности.
— У кого-нибудь могут появиться подозрения.
— Пока моя дорогая Байи стоит на страже, никто не посмеет войти.
Надевая свою короткую куртку, он какое-то мгновение помедлил.
— На неё можно всецело положиться? — спросил он, нахмурившись.
— Всецело.
Выражение его лица стало ещё более хмурым.
— Ей уже приходилось выполнять подобные обязанности?
Я села, отбросив назад ниспадавшие на лицо волосы.
— Я ваша королева!
Это был, конечно, не ответ на его вопрос, но я не готова была лгать, а он не готов был продолжать свои расспросы.
— Когда мы встретимся вновь? — спросила я.
— Э... когда я возвращусь в Лондон, в январе.
