— Зачем, зачем он это сделал? Мою честь не вернуть… зачем он мстил? Проклятый принц! Из-за него рухнула наша жизнь!
Ее крик, полный боли и клокочущей ненависти, змеей проскользнул по дому.
Я, дрожа от страха, зажала ей рот ладонью, боясь, как бы ее слова не достигли ушей джемат, застывших у ворот подобно зловещим теням.
Отчаяние и страх пропитали стены нашего дома. В самой глубине души ещё тлела искра надежды на милосердие Повелителя: неужели он казнит невинных, тех, кто ничего не ведал о замыслах Ахмеда?
Но тогда хотя бы допросили отца или нас… Но молчание Повелителя давило, словно погребальный саван, удушая своей непроницаемой тяжестью.
И надежда таяла с каждым восходом, словно призрачный утренний туман, растворяясь в безжалостном свете нового дня.
Каков будет его приговор? Обрушится ли карающий меч правосудия на наши головы? Или нас ждет участь горше самой смерти — ссылка в проклятый Худор, в каменоломни, где влачат жалкое существование души, запятнанные убийством и воровством?
Судьба наша, словно хрупкая бабочка, трепещет на тончайшей нити, завися лишь от ЕГО воли, от ОДНОГО лишь слова Повелителя.
И оно прозвучало. Ссылка.
Тихий, надрывный плач заполнил дом, некогда искрящийся радостью и надеждой.
Словно беспощадный вихрь, это слово разметало осколки былого счастья по углам, оставив лишь зияющую, леденящую душу пустоту.
Даже солнце, казалось, отвернулось от этого скорбного места, навеки окутанного тенью отчаяния.
В глазах родных, некогда лучистых и полных жизни, отражалась теперь лишь страх и безнадежная обреченность.
Отцовские руки, словно иссохшие ветви старого дерева, безвольно сжимались в бессильные кулаки, выдавая бездну терзающего душу отчаяния. Каждый вздох, сорвавшийся с наших губ, каждый тихий шепот эхом метался в осиротевших комнатах, разрывая сердце острыми осколками воспоминаний о невосполнимой утрате, о погребенных под пеплом надеждах, о будущем, сотканном из зыбкого тумана.
Что ждет нас впереди? Как распорядится судьба, безжалостно вырвавшая нас из привычного течения жизни и бросившая в свою ледяную купель?
С горсткой дозволенных вещей, со слезами, застилающими взор, мы стояли, сбившись в кучу во дворе, ожидая своей участи.
Вот-вот нас, словно преступников, посадят на телегу и повезут по улицам города, дабы стали мы живым предостережением всем, кто осмелится пойти против Повелителя.
Предстояло испить до дна чашу унижения, прочитать в глазах горожан и презрение, и осуждение, и мучительное непонимание.
Словно вихрь, во двор ворвался принц в сопровождении своих свирепых воинов.
Он спрыгнул с коня и, пощёлкивая хлыстом, окинул нас взглядом хищника, выбирающего рабов на невольничьем рынке.
Затем он надменно приблизился и застыл напротив Амии, которая съежилась под тяжестью его взгляда, словно под ударом плети.
Я чувствовала, как её пальцы превратились в ледышки, а дрожь пронзила всю руку.
Она судорожно прижала вторую руку к себе под плащом, словно пытаясь вернуть ускользающее тепло.
Заметив страх, отразившийся в её глазах, и потупленный взор, принц криво усмехнулся.
— Её ко мне в гарем, — приказ прозвучал резко, как удар клинка.
— Нет! — голос Амии, полный отчаяния и решимости, остановил джемат, уже бросившегося к ней. — Я никогда не оскверню себя с насильником! Никогда!
Взмахнув кинжалом, она вонзила его себе в самое сердце. Алая лента расползлась по ткани платья и, сорвав с лица покрывало, она прохрипела сквозь кровь, хлынувшую из горла:
— Будь ты проклят…
Её слова врезались в тишину набатным звоном, разорвав её отчаянным криком женщин.
Отец, обезумевший от горя, бросился на принца, словно лев на палача. Клинок, сверкнув в полуденном свете, оборвал его жизнь, а я застыла в беззвучном крике, погребенная под лавиной рыданий матери и угасающим взглядом отца.
Сквозь пелену отчаяния донесся гневный рык принца:
— Убить всех! Сжечь этот дом дотла, чтобы и следа от них не осталось! А эту — ко мне!
Я почувствовала, как чьи-то руки подхватили меня, укрыли грубой тканью и закинули на лошадь, но никто не видел, что душа Олики умирала, умирала вместе со своей семьей.
Вынырнула из вязкой темноты и услышала тихий голос:
— Выпей, эврам(деточка, дитё).
В рот полилась немного горьковатая жидкость, которая проскользнула в желудок, попутно распространяя тепло по всему телу.
И спасительный сон принял меня в свои объятия.
Принц Роул Ивэз в гневе являл собой зрелище, вселяющее леденящий ужас приближенным.
В такие моменты никто не осмеливался приблизиться к нему ни с мольбой, ни с пустяковой просьбой.
Даже в минуты кажущегося спокойствия в его присутствии ощущалось липкое, гнетущее беспокойство, словно благодушие принца лишь тонкая маска, скрывающая бушующий ураган внутри.
Именно этот ураган сейчас вырвался на свободу. Роул Ивэз стоял у огромного окна в своих покоях, выходящего в сад.
