На следующий день я заказала билеты поездом, на 25 число. Документы из школы нужно было забирать раньше, но табеля успеваемости, почему-то на правах хозяйки выдавались через завхоза, Елкину Людмилу, которая по природе своей всегда вела себя грубо и крайне неадекватно.
В свое время, ей не раз приходилось по роду своей работы отчитываться передо мной по учету материальных ценностей в горОНО. Но конфликтных ситуаций, и даже повода для этого никогда не было. Может просто, в свое время было задето чем-то ее самолюбие. Так что теперь, не имея необходимых средств, для оплаты за табеля успеваемости сына, пришлось нести в школу из дома мебель. Венские стулья, как нельзя, кстати, подошли завхозу по вкусу. Взамен, мне вернули документы Руслана по седьмой класс.
Вечером того же дня я зашла к Светлане, сообщив ей о нашем отъезде, а также попросив передать лично в руки письмо, адресованное сестре. Руслан никому не говорил, и ни с кем не делился о нашем решении, да и я сама, особо тоже. Только лишь зашла попрощаться в паспортный отдел, там же мне и сделали справку, вместо паспорта, якобы за отсутствием бланков паспортов. Впрочем, это был мой первый, и единственно верный пропуск в Россию, путь в новую жизнь.
Я не могла проститься с мамой, так как знала, что на порог теперь меня сестра не запустит, и от этой мысли становилось очень больно, горько и досадно, но решение было принято окончательно. Оставалось взять ручку, расставив все точки над «и».
Мне казалось, что это будет последнее послание к сестре. Хотелось изложить все, о чем думаю, чтоб она поняла меня, а может где-то и осознала свои неверные действия. Писала долго, слезы застилали глаза. Я знала, что сделаю ей очень больно, но считала это необходимым, четко и отчетливо отметив ее алчность, и временами несправедливое отношение к маме, как вот так, запросто, она отвернулась от меня в трудную минуту, позабыв обо всем хорошем, что было прежде.
Напомнила ей сценку, чтоб было хоть чуточку стыдливее о том, как однажды мы зашли с Русланом к ней, с просьбой занять немного денег, и обратилась я к ней тогда лишь от безысходности. А она, так и не предложив пройти в комнату, ответила нам, стоящим у порога отказом, ссылаясь на различные нужды, при этом уплетая свежеиспеченные пирожки, и даже не предложив ребенку. Мелочи, вроде этой, вспоминались легко и не принудительно, строки лились сами собой. Осуждая ее за беспечность, я называла ее злой и жестокой. Припомнила даже сцену из детства, когда стоя рядом с ней у киоска «Союзпечать», желая приобрести фото одного из любимых актеров, долго выпрашивала в долг восемь копеек, так как она уже работала, а я была еще школьницей. Но так и не получив этих злополучных монеток, очень осерчала и пожаловалась маме, требуя к себе внимания. Мамуля понимала меня, и с тех пор, я всегда имела свои 10-20 копеек, а иногда и до рубля, которые с удовольствием тратила на сладости.
Я знала, что читая письмо, сестра не воспримет его всерьез, будет даже где-то истерично смеяться, и может проклинать меня, потом просто уничтожит, а в душе станет пусто и больно.
Но поздно, мы уже будем далеки друг от друга. Тоска, осознание своих поступков и действий, волей судьбы, в свое время, каждый разрешит, как тому и должно быть.
В гневе и отчаянии, в последних строках своего письма, упрекая сестру в подлом образе жизни, были добавлены совсем ненужные пожелания. Отметив все ее недостатки и ошибки, я дописала: «Будь ты проклята», словно предвещая ей наказание и несчастье. И, конечно же, в этом я была не права. А полоса невезения началась не только у сестры, но и у меня самой. Прав тот, кто говорит: «Не желай зла ближнему».
Теплым майским утром, собрав в дорогу только самое необходимое, а это: немного летней одежды, предметы туалета и продукты на дорогу, мы с тревогой на сердце, присев перед дорожкой, с молитвой в мыслях, покинули стены своего жилья, и как оказалось, навсегда. Впереди переживания и неизвестность. На вокзал нас пришли проводить муж Светланы, Саша, и ее брат, Виктор. Вот уж чего я совсем не ожидала, но было приятно.
В пути мысли работали в усиленном и сумасшедшем режиме, переживала и за маму, и за оставленную без присмотра квартиру, и за неведомое что-то, ожидающее впереди.
Наутро третьего дня пути мы уже были в Томске.
Вмиг отбросив все переживания, я твердо решила, любыми силами пробиться и утвердиться на новом месте. В мыслях я была согласна на любую работу, любое жилье, и даже может на не совсем приемлемые условия. Диктовать, был не тот случай.
Ну, здравствуй, Томск!
27 мая 1997 год.
Первое, что мы услышали от Люды: «Здесь три месяца холодно, и девять месяцев, очень холодно…». Реплика была не понятна, но принята.
