– Спаситель пришел! – рявкнул над самым ухом Феона сенатор Пордака, и его ликующий крик был подхвачен всеми присутствующими в подвале людьми.
Разумеется, комит финансов праздновал пришествие божественного посланца вместе со всеми. Тем более что с первого взгляда опознал в рыжем зеленоглазом молодце рекса Аталава. Вождь древингов в свое время немало попортил крови как высокородному Феону, так и божественному Гонорию своими финансовыми претензиями к империи, но в его корыстном подходе к жизни было столько человеческого, что воспринимать благородного Аталава в качестве демона комит категорически отказывался. В конце концов, страсть к золоту присуща скорее людям, чем посланцам Сатаны.
Рекса Аталава и благородную Галлу тут же в подвале облачили в свадебные одежды и только после этого предъявили ликующей толпе. Надо признать, что древинг, обладавший высоким ростом и представительной внешностью, очень хорошо смотрелся в роли божественного посланца и спасителя города Рима. Он обвел соколиным взором бушующее людское море и вскинул руку в приветствии. На чужом языке он говорил очень чисто. Что, впрочем, неудивительно, если учесть, что его матерью была римлянка Ефимия. Феону даже пришла в голову мысль, что этот полуварвар годится в императоры куда больше, чем патрикий Аттал. Правда, ничего существенного Спаситель не сказал. Он всего лишь призвал римлян к спокойствию и повиновению новому императору, божественному Атталу, и пообещал народу хлеба и зрелищ.
Церемония бракосочетания, проведенная епископом Иннокентием в соответствии с христианскими традициями, сильно утомила комита финансов. А возведение префекта Аттала в императорский сан, здесь же в храме, и вовсе показалось ему кощунственным. Тем не менее он вынужден был признать, сиятельный Аттал смотрится в императорском плаще и красных, словно кровью омытых, сапогах ничуть не хуже божественного Гонория.
Добравшись наконец к исходу ночи до ложа, высокородный Феон провалился в сон как в вечность и проснулся только к вечеру, голодным и совершенно разбитым. Раб, присланный сенатором Серпинием, проводил комита финансов к столу, за которым уже собрались едва ли не все участники ночного действа, за исключением разве что женщин. Высокородному Феону, несмотря на головную боль и покалывание в боку, пришлось с ходу вмешаться в спор, который новоиспеченный император Аттал вел с рексом Аталавом. Не то чтобы Аттал считал претензии готов чрезмерными, просто он не был уверен, что божественный Гонорий согласится их удовлетворить.
– Тем хуже для Гонория, – усмехнулся в усы Аталав. – Рекс Валия сдержит свое слово и снимет осаду с Рима. Но если император откажется принять наши условия, ничто не помешает нам вернуться.
И это было чистой правдой. У империи просто нет легионов, способных помешать готам хозяйничать в Италии. Они могли перекрыть подвоз продовольствия не только в Рим, но и в Медиолан, и в Ровену. В этом случае божественному Гонорию пришлось бы на собственной шкуре испытать все прелести осады, едва не ввергшей Рим в безумие.
– Мы поделимся с вами продовольствием, – неохотно откликнулся на слезную просьбу Аттала древинг. – Но вряд ли его хватит римлянам на долгую зиму. Вам придется самим побеспокоиться о снабжении.
– Я уже послал своих людей в Фессалонику и Карфаген, – утешил собравшихся сенатор Пордака. – Думаю, мы сумеем обеспечить город продовольствием, если, конечно, в империи не разразится новая война.
Взоры всех присутствующих при этом обратились на сиятельного Олимпия, которому предстояло уговорить своего сердечного друга, божественного Гонория, согласиться с договоренностями, заключенными в осажденном Риме. И хотя Олимпий заверил древинга, что сделает все от него зависящее, чтобы склонить Гонория к миру с готами, Феон отлично понимал, что добиться этого будет совсем не просто.
– Я думаю, что божественный Гонорий станет сговорчивее, как только армия рекса Валии подойдет к Ровене, – сказал с усмешкой Пордака.
Феон не был в этом уверен, но спорить с хитрым сенатором не стал. В конце концов, для римлян главное сейчас – отправить готов как можно дальше от своего родного города. И они будут лезть из кожи, чтобы убедить варваров покинуть окрестности Рима. А то, что в результате этого исхода будут разорены еще не тронутые войной провинции империи, тому же Пордаке глубоко наплевать.
