Возвращение посланцев Гонория в Ровену вряд ли можно было назвать триумфальным. Собственно, возвратились только Феон и Олимпий, а комит агентов Перразий остался в Риме помогать сенатору Пордаке расхлебывать последствия долгой осады. Олимпий и Феон готовились к буре, которая неизбежно должна была разразиться в императорском дворце, но действительность превзошла их ожидания. Гонорий, совсем недавно узнавший о смерти старшего брата Аркадия, был взвинчен до предела. И дело тут было не в скорби. Братьев разлучили еще в детстве, и требовать от Гонория громкого плача по поводу кончины близкого родственника, наверное, не следовало. Просто перед Гонорием открылась блестящая возможность стать единоличным правителем огромной империи, подчинив себе обе ее части, не только Западную, но и Восточную. Правда, у божественного Аркадия остался сын, но его вряд ли стоило брать в расчет в силу юного возраста. До Равены дошел слух, что константинопольцы уже отправили посольство к Гонорию, но, узнав об осаде Рима, вернули его с полпути. Что, при сложившихся обстоятельствах, следовало признать разумным шагом. Ибо император, не способный навести порядок в собственном доме, вряд ли вправе претендовать на уважение соседей. Конечно, не все еще было потеряно, и Гонорий, пересилив гнев, сам отправил посольство в Византию. Но вести, пришедшие из Рима, могли разом похоронить все надежды и расчеты Гонория. В Вечном городе объявился еще один император, божественный Аттал, дошедший в своей беспримерной наглости до того, что стал раздавать налево и направо как высшие должности, так и провинции империи.
– Аттал вынужден был уступить требованию черни, – попробовал успокоить Гонория магистр Олимпий, но вызвал только новую волну неистового гнева.
– Вы спутались с исчадьями ада, патрикии, – потрясал кулаками император у самого носа перетрусившего Феона. – Более того, вы отдали им на растерзание мою несчастную сестру.
Положим, Галла Плацидия не выглядела несчастной в объятиях древинга, во всяком случае, так показалось Феону. Скорее, она расцвела, как роза после обильного полива. Однако комит финансов был слишком опытным политиком, чтобы заявлять об этом вслух.
– Твоя сестра, божественный Гонорий, принесла себя в жертву варвару, дабы избавить десятки тысяч римлян от голодной смерти.
– Это правда, – поддакнул комиту финансов Олимпий. – Я сам был на волосок от гибели. Разъяренная толпа ворвалась в дом сенатора Серпиния и едва не разорвала нас на части.
Рассказ сиятельного Олимпия о бесчинствах, творившихся в Риме, произвел на чиновников свиты императора очень большое впечатление. Гонорий, скептически ухмылявшийся в начале скорбного повествования, в конце концов тоже проникся горестями магистра двора, попавшего в эпицентр бушующего урагана.
– Неужели дошло до людоедства? – ахнул префект претория Константин, вызванный из Медиолана в Ровену ввиду сложившихся трагических обстоятельств.
Олимпий развел руками и уныло кивнул, подтверждая тем самым столь скорбный для империи факт.
– Не исключаю, что подобное повторится в Ровене, если город подвергнется осаде, – печально вздохнул магистр двора.
– В Ровене достаточно продовольствия, – отрезал Гонорий и, обернувшись к магистру пехоты, спросил: – Не так ли, Иовий?
– Хватит на полгода, – охотно поддакнул тот.
– А кто помешает готам держать нас в осаде год или два? – спросил Феон, подергивая плечом.
